Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 64)

— Сердечно вас благодарю, что приняли! — воскликнул он. — А теперь сжальтесь надо мной и дайте хоть глоток воды, ибо я сейчас же здесь и скончаюсь от жажды, видит Бог!

— Хельция, будь так добра, принеси мастеру Бауму кувшин кваса.

— Буду добра, а как же иначе, не по-христиански это — в такой зной человека жаждой морить, — пробормотала она, но тут же обратила суровый взор на Баума. — А чего к нам-то пришёл? Мог бы и дома сидеть. Думает, нам в Святом Официуме делать нечего, только гостей принимать?

Поскольку Баум, по счастью, промолчал, она ещё мгновение постояла над ним с недовольной миной, наконец покачала головой и, шаркающей походкой удалилась в кухню.

— Не обращайте внимания, господин Баум, на самом деле я не настолько занят, чтобы вас не выслушать, особенно когда вы явились ко мне с таким напором.

— Ох, простите, — смутился он. — Кажется, я стучал довольно громко. Но я так сильно, так сильно, — он подкрепил свои слова хлопком ладони о ладонь, — желал с вами встретиться, что каждая минута казалась мне вечностью.

Если отбросить довольно несносный пафос последней фразы, я всё же понимал, что у аптекаря и впрямь была неотложная и важная проблема, которой он непременно хотел со мной поделиться. По крайней мере, неотложная и важная для него, потому что, говоря по совести, я не думал, что она хоть сколько-нибудь может быть существенна для меня. Но выслушать его откровения стоило, ибо, во-первых, это мне немногого стоило, а во-вторых, он уже показал себя человеком полезным. А поскольку он мог оказаться полезен и впредь, с какой стати мне было бессмысленно отталкивать его и отбивать у него всякую охоту?

— Говорите же, что вас привело.

— Послушайте, мастер инквизитор, послушайте меня внимательно! — Аптекарь наклонился над столом и уставился на меня блестящими от возбуждения глазами. — Так вот, благодаря моему гению я открыл способ, с помощью которого нам удастся остановить заразу!

— Прошу вас, прошу вас, не вы первый с таким амбициозным планом.

— Но лишь у меня одного есть план, который может принести благотворные плоды, — воскликнул он. — Выслушайте меня и поверьте, ибо я думаю, что Дух Святой просветил меня и избрал своим доверенным лицом во благо сего города.

Я вздохнул и покачал головой.

— Не приплетайте, сделайте милость, Духа Святого к вашим концепциям. Выслушаю я вас, конечно, охотно, а что до веры в ваши слова — поглядим, когда я узнаю, в чём дело.

— Конечно, конечно, так слушайте же.

Тем временем в комнату вошла Хельция, неся на подносе кружки и большой кувшин кваса. Баум тут же налил себе полную, осушил её до дна, глубоко вздохнул с облегчением и удовольствием, а затем немедля нацедил себе ещё. Я наблюдал за ним с любопытством: он и вправду казался настолько распалённым собственной идеей, что горячность заставила его позабыть о приличиях. Это говорило о том, что он, вероятнее всего, искренне верит в эпохальность или даже чудотворность своей концепции.

— Вы ведь знаете Архимеда? — спросил он.

— Не лично, — ответил я.

— Да, да, — он нетерпеливо махнул рукой. — Он давно умер. Но, может, вы слышали, что, когда он совершил своё эпохальное открытие, то, расплескивая воду из ванны, закричал «Эврика!» и нагим выбежал на улицы Афин, приставая к прохожим.

— Эта история доходила до моих ушей, — признал я.

— Так вот, я, мастер аптекарь Ионатан Баум, мог бы точно так же выбежать на улицы нашего города, и дело тут отнюдь не в наготе, но в крике «Эврика!» и в изобретении, благодаря которому я могу осчастливить мир.

Он взглянул на меня с такой гордостью, будто это самое изобретение лежало прямо передо мной на столешнице и достаточно было лишь протянуть за ним руку.

— Я питаю некоторые сомнения касательно реальных последствий концепций, имеющих целью осчастливить весь мир, — заметил я. — Тем не менее, продолжайте, сделайте милость.

— Помните, что я говорил вам о малюсеньких чертенятах? — Он пытливо вгляделся в меня.

— Такое трудно забыть, — отозвался я.

— Вот именно! — Он хлопнул в ладоши. — Представьте себе следующую сцену. — На миг он задумался. — Впрочем, описывая её, я прибегну к одной глубокой метафоре, — начал он объяснять. — И описание, которое вы услышите, не следует понимать буквально, но, скорее, аллегорически.

— Прошу вас, — позволил я. — Постараюсь следовать за ходом вашей мысли, как тень следует за человеком.

— О, вот-вот, очень хорошо, — обрадовался он, совершенно не заметив изящной иронии, заключённой в моих словах.

Он снова осушил кружку тремя длинными глотками, глубоко вздохнул и начал:

— Представьте себе этих моих малюсеньких чертенят, резвящихся вокруг нас. — Он замахал руками. — Везде, везде, везде. От них повсюду просто кишмя кишит. Один на другом сидит. Представляете себе?

Поскольку он выжидающе уставился на меня, я кивнул.

— А теперь представьте себе ещё, что эти малюсенькие чертенята делятся на племена, как люди — на народы. Для лучшего понимания вообразите, что каждый из этих чертенят одет в штанишки разного цвета и держит флажок с цветами своего клана.

— Вы многого требуете от моего воображения, но будь по-вашему, — констатировал я. — Тем не менее, ежели вы намерены в учёном труде рассказывать о чертенятах в цветных штанишках, то ваше будущее в мире большой науки видится мне в чёрном цвете.

Он яростно замахал руками.

— Метр Маддердин, примите во внимание, я ведь предупреждал, что прибегну к аллегориям и метафорам.

— Ну хорошо, продолжайте, — снисходительно позволил я.

Он с минуту разглядывал меня внимательно и с подозрением, словно ожидая увидеть на моём лице усмешку или сомнение, но я спокойно ждал. И тогда он заговорил снова.

— А теперь вообразите, что одно из племён состоит из чертенят исключительно подлых, злобных и сильных, которые способны умертвить свою жертву. А в другом живут чертенята слабые, годные разве что легонько подтолкнуть человека, ибо на большее их не хватает.

— Это как и везде в мире: есть великие злодеи, а есть мелкие, — заключил я.

— Вот именно! — Он снова хлопнул в ладоши. — Но вообразите дальше, что если слабые чертенята из одного племени обсядут какого-нибудь человека, то тогда — внимание! — могучие чертенята будут этого человека обходить стороной! А почему? А потому, что подумают, что раз какой-то клан уже занял это место, то и нечего, видно, силы тратить.

— Хм-м… И что дальше?

— Слабые чертенята человека потолкают, потолкают, да и уйдут, но знамёна, водружённые ими в знак триумфа, останутся прекрасно видны. И какой из этого следует вывод?

— Действительно. Какой?

— А такой, что… — он ткнул в мою сторону указательным пальцем, словно собираясь пронзить меня им насквозь. — Туда, где появились слабые чертенята, уже никогда или, по крайней мере, очень долго не появятся чертенята могучие, те, что способны человека убить.

— Ну хорошо, и что дальше?

— Неужто не понимаете? — Он широко раскрыл глаза. — Так вот, если мы напустим на человека слабых чертенят, они поселятся в его теле, хоть и не слишком ему досаждая, но зато защищая его от вторжения могучих чертенят — тех, что могли бы этому человеку по-настоящему навредить!

Я помолчал с минуту.

— Стало быть, вы хотите натравить на людей чертей, чтобы те расселись в их телах, как у себя дома? — наконец заметил я холодным тоном. — Не советую вам упоминать об этом ни публично, ни просто вслух.

— Мечом Господним! — воскликнул он, на сей раз почти в отчаянии. — Забудьте о чертенятах!

— То есть мы вернёмся к моему предложению о змеях, отвергнув вашу идею, связанную с сатанинскими или демоническими сущностями?

Он глубоко вздохнул.

— Какая разница, — произнёс он с покорностью.

— Нет, господин Баум, разница есть, и я сейчас вам объясню почему. Рассказывая о чертенятах в цветных штанишках и с флажками в руках, вне зависимости от того, могучие они или слабенькие, вы вызовете лишь смех. Но говоря о том, что следует спровоцировать попадание этих чертенят в тела невинных людей, вы вызовете изумление, отвращение и гнев. И не только у учёных всего мира, но прежде всего у людей Церкви.

— Но ведь эти чертенята — это лишь… — начал он угасшим тоном.

— Знаю, господин Баум: метафора и аллегория, — прервал я его усталым голосом. — Посему даю вам добрый совет: если хотите использовать аллегории или метафоры, то используйте такие, которые не навлекут на вас интерес Святого Официума. Придерживайтесь либо моей концепции невидимых змей, либо придумайте что-то столь же невинное. Что-то из мира природы, а не из мира демонологии.

Он пожал плечами.

— Да ведь это одно и то же, — сказал он. — На самом деле речь не о змеях и не о чертях, а лишь о созданиях, для которых у нас нет названия, ибо доселе мы их никогда не видели.

Затем он почесал подбородок, сильно потянул себя сперва за один ус, потом за другой, и я видел, что он явно очень глубоко над чем-то размышляет.

— Знаете, сравнение со змеями будет даже удачнее, чем я думал, — заключил он. — Слыхали ли вы, что человек, постоянно подвергающийся укусам змей, в конце концов приобретает такую стойкость, что со временем даже самый страшный яд становится для него безвреднее комариного укуса?

Я кивнул.

— Если не ошибаюсь, Геродот писал об африканском племени, у которого в обычае класть в колыбель к младенцу маленького скорпиона, — задумчиво произнёс я. — Если малыш переживёт укус, это значит, что, став взрослым, он справится и со смертельным ядом взрослой особи.