Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 42)
В стенах Святого Официума нас встретили с удивлением, которое вскоре сменилось лёгкой насмешкой. — Ох, Мордимер, ты что, решил перебраться в Инквизиторий всей семьёй? — съязвил Хайнрих.
Я бросил на него недобрый взгляд. — Ни слова больше, — рыкнул я. — Пусть Хельцияя приготовит для девушки комнату.
— А ты, — я повернулся к Кинге, — сиди в той комнате и старайся даже не напоминать инквизиторам о своём присутствии. Еду и питьё тебе принесут, или сама возьмёшь. Об этом можешь не беспокоиться.
— Как прикажете, господин инквизитор, — тихо, смиренно и с опущенными глазами ответила она.
Вот те на, подумалось мне, оказывается, кроме дерзости, она умеет проявлять и хитрость. Это говорило в её пользу.
Затем я в нескольких словах объяснил товарищам-инквизиторам, откуда взялась эта девушка, кто она такая и чем заслужила право оказаться под покровительством инквизиторов.
— Если она воспитанница Вебера, то почему бы нам не помочь ей? — сказал Людвиг, внимательно разглядывая Кингу.
— Отважная, добродетельная и глупая, — вынес приговор Хайнрих. — От таких женщин всегда одни неприятности.
К моему удовольствию, Кинга промолчала, проигнорировав его слова.
— Друзья мои, — начал я, — эта хрупкая, словно тростинка, девица так врезала по физиономии архидьякону Касси, что расквасила ему нос до крови. Это больше, чем каждый из нас мог бы сказать о себе…
Шон рассмеялся и кивнул в знак согласия, а Хайдер, помедлив, тоже одобрительно склонил голову.
— Если бы Касси хлопал меня по заду и щипал за грудь, я бы тоже ему вмазал, — заметил он.
Кинга едва заметно улыбнулась, видимо, поняв, что инквизиторы, по крайней мере на время, приняли её присутствие.
— А этот малыш? — Людвиг подбородком указал на ребёнка, который жался к ноге Кинги.
— Прошу, — я театрально указал на девушку. — Будь любезна, расскажи, как этот ребёнок оказался в стенах Святого Официума.
Кинга, тихо и простыми словами, но ясно и лаконично поведала всю историю. К моему удивлению, Хайнрих печально вздохнул.
— Эта проклятая кашлюха пробуждает в людях самые низменные инстинкты, — сказал он. — Как можно выгнать из дома собственного ребёнка, такого малыша?
Кинга бросила на него взгляд, полный благодарности, но Людвиг лишь пожал плечами.
— По улицам Хез-хезрона, Кобленца или Энгельштадта бродят целые толпы таких маленьких оборванцев, и мало кто о них заботится, — заметил он.
— Знаешь, Людвиг, я всё же вижу разницу между ребёнком, который оказался на улице из-за нищеты или потому, что он сирота, и тем, кого выгнал из дома богатый отец, боясь заразиться от сына кашлюхой… — возразил я.
— Этот отец — редкостный мерзавец, — согласился со мной Шон, а затем развёл руками. — Места у нас пока хватает, но, держу пари на что угодно, когда вернётся мастер Хекманн, ни девушка, ни этот малыш не задержатся здесь и часа.
В этом он, безусловно, был прав. Как только в городе всё вернётся к обычному порядку, любая необычность будет быстро устранена. А присутствие девушки и ребёнка в стенах Святого Официум, без сомнения, было именно такой необычностью.
— Если кто-то передаст тебе, что ты должна покинуть наш дом, и даже назовёт чрезвычайно важные причины, что ты сделаешь, услышав подобное предложение? — спросил я, обращаясь к Кинге.
— Немедленно прибегут к вам, господин инквизитор, и всё расскажу, — быстро ответила она.
— Умная девушка, — заметил Хайдер.
— Да уж, умная, — согласился я. — Иногда.
— Комната готова! — крикнула сверху Хельция.
— Иди, — приказал я.
Мы смотрели, как Кинга покидает трапезную, и вскоре услышали лишь скрип ступеней, когда она поднималась на верхний этаж.
— Ох, как же взбесится Касси, если узнает, — злорадно рассмеялся Людвиг.
— Скорее, когда узнает, — поправил я.
— Слушай, Мордимер, — начал Хайнрих, задумчиво почёсывая бороду. — Чем кормят таких маленьких детей?
Я пожал плечами.
— Наверное, тем же, что и взрослых, только меньше, — ответил я.
— Ага. Ну, у нас есть голень в пиве, каша и капуста, — сказал он. — Подойдёт, как думаешь?
— Думаю, подойдёт. А хлеб и сыр у нас есть?
— Конечно.
— Тогда пусть Хельция отнесёт им и это. — Я повернулся, собираясь уйти, но остановился на мгновение. — А мёд? — вдруг пришло мне в голову. — У нас есть мёд?
— Разумеется. Этого года. Ты его даже пробовал.
— Точно, верно, — вспомнил я. — Тогда дайте им и мёд. И сметану, — добавил я. — А вообще, с чего это ты вдруг так заботишься о девушке и ребёнке? — Я погрозил ему пальцем. — Не вздумай её обхаживать. Только этого мне здесь не хватало — любовных похождений инквизитора с беглянкой.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
ДОБРЫЕ ДРУЗЬЯ ИЗ ТОНГОВ
Я был уверен, что этот человек не собирался заставать меня врасплох и не крался ко мне с подобным умыслом. Просто сама его манера передвижения, совершенно инстинктивная, как у хищника на охоте, предполагала, что подкрадывающийся должен как можно дольше оставаться незамеченным. Я увидел его достаточно поздно, чтобы в случае опасности это могло затруднить мне оборону, но и достаточно рано, чтобы он, даже если бы сжимал в руках македонскую сариссу, ещё не смог бы дотянуться до меня её остриём. Но, как вы догадываетесь, любезные мои, это лишь метафора, ибо я не мог себе представить ни одного человека, который сумел бы незаметно проскользнуть с македонской сариссой в руках по улочкам нашего городка, а затем войти с ней в весьма приличную харчевню, где я только что закончил свой обед.
Пришелец подсел напротив, нимало не смущаясь тем, что оказался спиной к залу. «Значит, вас тут двое, — подумал я, — и второй прикрывает твою спину». Но почему же я его не заметил?
— Приветствую вас, мастер Маддердин.
— Бог в помощь, — ответил я.
— Простите, что прерываю минуту вашей задумчивости, но мне велено предостеречь вас об опасности.
А, так вот как, рубил с плеча этот посланник. Любопытно, была ли опасность реальной, или же весть о ней должна была меня напугать, а может, вызвать чувство благодарности за предупреждение? Впрочем, в нынешнем мире инквизиторы всегда в опасности. Мы с ней запанибрата и каждый день в её обществе пьём яд из чаши горечи. Но мы не боимся её, доколе носим доспехи Божии. Доколе препоясываем чресла наши истиною, доколе облекаемся в броню праведности, доколе вера служит нам щитом, а слово Божие — шлемом спасения и мечом духовным.
— Весьма любезно со стороны вашего содружества, — промолвил я. — И я буду искренне признателен, ибо нет человека столь гордого, чтобы не принять руку помощи друга, когда приходит час испытаний.
— Вот-вот, именно так, — согласился со мной посланник тонгов. — Превосходно сказано, мастер Маддердин.
Мы помолчали с минуту: я, глядя на свою наполовину опустевшую кружку, а он — вглядываясь в заляпанную, исцарапанную и покрытую блёклыми пятнами столешницу, словно в этой мозаике изъянов мог разглядеть узор, ускользающий от взора и разумения прочих людей.
— В обители Святой Инквизиции гостит некая девица, — заговорил он наконец. — Я пришёл по её делу.
Это признание было довольно неожиданным. Неожиданным и тревожным.
— Я вас слушаю, — произнёс я.
— Как вам превосходно известно, мастер Маддердин, наше содружество помогает горожанам во многих хлопотных делах, — начал он. — Услуги наши, быть может, и недёшевы, но мы стараемся выполнять их с величайшей точностью и тщанием.
И это, к слову, была чистая правда. Тонги были честны. Если заказываешь труп — получаешь труп. Если у трупа должен быть отрезан язык — у него отрезан язык. А если по какой-то причине заказ не выполнен — тебе возвращают деньги. Разумеется, тонги промышляли не только заказными убийствами. В конце концов, со многими расправами мог справиться и любой уличный головорез с ножом или дубинкой. Тонги же организовывали крупные набеги, поджоги, занимались подделкой документов, а если кого-то нужно было не убить, а лишь запугать, то они весьма убедительно брались за травлю такого человека или его семьи. Конечно, деятельность злодеев процветала прежде всего в больших городах. В Хез-Хезроне, в Кобленце, в Кёльне, в Энгельштадте — именно там билось сердце этой паршивой организации. Но и у нас, как видно, жизнь в ней теплилась вполне отчётливо.
— Буду с вами предельно честен, мастер Маддердин, — сказал он, глядя мне прямо в глаза невинным взором доверчивого бюргера. — К нам обратился представитель значительной персоны с требованием, чтобы эта девица была наказана.
— Архидьякон Умберто Касси, — это был даже не вопрос, а утверждение.
— Не отрицаю, — ответил тот.
— И что вам велели сделать? Похитить её? Убить?
— Нас попросили, — произнёс посланник, делая лёгкое ударение на слове «попросили», — сделать так, чтобы она на всю жизнь осталась изуродованной.
Ну и ну, до чего же мстительной тварью был этот Касси. Впрочем, ничего удивительного: раз уж он воспитывался в Ватикане, то наверняка научился там не только всем мыслимым мерзостям, но и закалил свой нрав так, что творение этих гнусностей не только не вызывало в нём угрызений совести, но и доставляло подлое удовольствие.
— Были какие-то конкретные требования? — спросил я.
— Отрезать нос и язык, — ответил он.
Я кивнул.
— Я искренне ценю этот дружеский и благожелательный жест со стороны вашего содружества, — заключил я.