Яцек Пекара – Дневник времён заразы (страница 36)
Я кивнул.
— А меня тронула картина ребёнка, изгнанного собственными родителями, — ответил я. — И мысль о том бедном, старом псе, который верно плетётся за малышом, хотя сам еле переставляет лапы, но до конца будет защищать одинокого кроху от злых людей, желающих ему зла.
— Не напоминай! — всхлипнул Шон.
— Надо признать, он честно заслужил нашу благодарность, — подытожил я.
— О да, о да, — согласился Людвиг. — Те, кто слушал его вместе с нами, теперь скорее прижмут кашляющего соседа к груди, чем прогонят.
— Какое-то время это будет работать. Недолго, но хоть на миг, — сказал я.
Мы оба прекрасно знали, что клятвы творить добро — это соломенный пыл, и рано или поздно благие намерения, обещания и обеты уносятся к чертям. Но для нас было важно одно: Шпайхель не разжёг ненависть, не спровоцировал бунты. Слава Богу, мы не позволили ему это сделать, ибо при его демагогическом таланте в Вейльбурге могли начаться погромы.
— Думаешь, мы убедили нашего милого каноника? — спросил я.
Людвиг на миг задумался.
— Мне показалось, что его страх всё же перевешивает уязвлённую гордыню или гнев, — ответил он. — Я не сомневался, что сегодня на проповеди он скажет то, что мы хотим услышать. Но что будет завтра или послезавтра, когда он примет меры, чтобы защититься от нашего гнева? — Он покачал головой. — Этого я не решился бы предсказать.
— Я пришёл к схожим выводам, — сказал я. — У меня печальное предчувствие, что гордыня и злоба будут в нём нарастать, как пар в закрытом котле. И в конце концов этот котёл разорвётся, к вящему вреду для всех.
Людвиг мрачно кивнул.
— Мои мысли пошли в ту же сторону, — подтвердил он. — Поэтому, пока ты говорил с каноником, я, наполняя его бокал вином, подсыпал щепотку шерскена в графин.
Я кивнул.
— Я подозревал, что ты можешь так поступить, — сказал я.
— После мессы он наверняка захочет выпить, и тогда, что ж… — Людвиг пожал плечами. — Ещё сегодня он будет счастливо петь «Аллилуйя» в небесном хоре.
Я перекрестился.
— Как же его участь счастливее нашей, — заметил я. — Нам всё ещё придётся прозябать в этой юдоли слёз, нетерпеливо ожидая награды на небесах.
— Надеюсь, никто не выпьет это вино вместо него, — заметил Шон.
— Каноник запирает свою комнату на ключ, — напомнил я. — А в гневе, обиде и с больной рукой он вряд ли захочет принимать гостей после мессы. Как знаю жизнь, он тут же бросится к графину и попытается вином смягчить боль.
— И это ему вполне удастся, — мой спутник тепло улыбнулся и широко развёл руки. — Мы сегодня сделали много добра, Мордимер. Много, много добра.
Я удовлетворённо кивнул.
— Мы спасли покой этого города и жизни многих его жителей, а цена, которую мы заплатили, ничтожна.
— Я бы сказал, вовсе никакая, — добавил Шон, облегчённо вздохнув.
— И какая же это радость, что даже священника мы сумели убедить в любви к ближним, — подытожил я.
— Жаль, что столь одарённый человек больше не послужит нам, — сказал Людвиг с искренней печалью.
Я не мог с ним не согласиться. Но именно из-за его таланта нам пришлось от него избавиться. Этот талант делал каноника для нас опасным. В этом запертом, обезумевшем от страха перед настоящим и будущим городе одна безумная проповедь могла стать искрой, брошенной в бочку с порохом. А ни я, ни Людвиг не собирались сгореть в этом взрыве. Потому Шпайхель должен был умереть, хотя, поверьте мне, милые мои, я искренне об этом сожалел. Каноник мог стать нашим оружием, но каждый полководец знает, что в битве следует остерегаться офицера, обладающего собственной волей, разумом, гневом и чувством обиды. Такое острие лучше зарыть в землю, чем брать в бой. Вот почему мы зарыли каноника Шпайхеля, да покоится он с миром.
— Думаю, на похороны мы должны послать красивые цветы, — серьёзно сказал Людвиг.
— О, непременно пошлём! — воскликнул я. — Даже огромный венок!
— А с какой надписью?
— Не знаю, — пожал я плечами. — С любой. Например: «Дорогому другу с любовью. Покойся с миром», — предложил я.
Людвиг поморщился.
— Слишком сухо и формально, — вынес он критический вердикт.
— Что же ты предлагаешь?
Он прищурился и поднял голову, словно ища вдохновения.
— О, как ты счастлив ныне, любимый друг, — начал он наконец с благоговением, — своими очами созерцая славу двора Господня. Вспоминай порой о нас, оставленных в скорби и тоске в этой юдоли слёз. Никогда не забудем твоей мудрости, доброты и преданности славе Божьей. — Людвиг выдохнул, открыл глаза и посмотрел на меня с ожиданием. — Достаточно красиво звучит? — спросил он.
— Превосходно, — похвалил я и беззвучно похлопал в ладоши. — Пусть именно эта надпись украсит наш венок, чтобы все знали, что мы искренне оплакиваем выдающегося пастыря.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
АРХИДИАКОН УМБЕРТО КАССИ
Архидиакон Умберто Касси явился в Вейльбург, словно римский полководец, вступающий во врата Вечного города после великого триумфа. Он ехал во главе многочисленной свиты — конных придворных, плотного отряда копейщиков и слуг, облачённых в единые цвета: амарантовые штаны, жёлтые камзолы и зелёные шляпы. Придворные разбрасывали пригоршни монет в ликующую толпу, которая приветствовала досточтимого гостя рукоплесканиями, радостными возгласами и овациями. Какая-то разгорячённая девица, к слову, весьма пригожая и ладно скроенная, даже выскочила на середину улицы, сорвала с плеч блузку, обнажив пышную белую грудь, и воскликнула: «Хочу быть твоей, прекрасный господин!». Придворные мягко убрали девицу с дороги, а сам архидиакон учтиво кивнул ей и одарил благосклонной улыбкой.
Я знал, что в городской ратуше ещё до недавнего времени шли оживлённые совещания о том, как встретить архидиакона, и в конце концов восторжествовала идея оказать ему все возможные почести. Так что на рыночной площади стоял бургомистр в окружении самых именитых советников и держал в руках большую атласную подушку с ключами от города, отлитыми из чистого золота. Разумеется, это преисполненное почтения приветствие не имело никакого реального значения. Было известно, что Касси приехал сюда на войну, и войну эту он проведёт независимо от того, как город его примет. Я знал, что по этой причине советник Цолль ратовал за то, чтобы власти встретили въезд Касси полнейшим и абсолютным безразличием. Однако перевесила миротворческая партия, считавшая, что не следует дополнительно злить князя-епископа и его посланника, ибо главнейшая задача — переждать лихое время в наилучшем состоянии. Я же полагал, что решение советников, каким бы оно ни было, не имеет для развития событий никакого значения, поскольку у Касси и так уже намечены дальнейшие шаги. Но, как вы догадываетесь, дорогие мои, никто вашего покорного и смиренного слугу не спрашивал, как надлежит поступать городским властям.
Так или иначе, горожане ликовали, трубачи играли, придворные разбрасывали монеты, а сам Касси то и дело приветствовал толпу любезной улыбкой и милостивым кивком. Следует, впрочем, признать, что выглядел архидиакон великолепно. Он ехал на огромном седом жеребце, в чьих жилах с первого взгляда (даже столь неопытного, как мой) играла великая кровь, и двигался тот конь так легко и грациозно, словно исполнял некий боевой танец перед битвой. Сам же Касси был облачён в начищенный до блеска серебряный полудоспех, сверкавший в ранних послеполуденных лучах так, будто сам прибывший стал отражением-близнецом солнца или, по меньшей мере, чудом ремесленного искусства флорентийских мастеров, что творят зеркала и хрусталь. Архидиакон не надел головного убора, что сделал, как я полагал, по двум причинам: во-первых, дабы выказать отсутствие страха перед приёмом со стороны жителей Вейльбурга, а во-вторых, чтобы всем и каждому похвастаться длинными, светлыми и прекрасно уложенными волосами. И впрямь, его локонам могла бы позавидовать не одна женщина — их густоте, пышности и цвету…
— Держу пари, он посыпал голову золотой пылью, — заметил Людвиг.
— Вполне возможно, — согласился я. — Надо признать, погода ему благоволит. Куда хуже он выглядел бы под ливнем, в брызгах грязи, разлетающихся из-под конских копыт.
Шон фыркнул.
— Какая жалость, — вздохнул он, — что у нас в подземелье нет ведьмы, умеющей вызывать дождь.
Конечно, он шутил. Не потому, что мы поколебались бы воспользоваться подобной силой, а потому, что столь могущественных ведьм попросту уже не было. Да, когда-то, когда шабаши были сильны и властвовали в Британии, летописцы упоминали, что ведьмы умели насылать град на поля и даже снег и мороз во время летнего зноя. Однако теперь ни о чём подобном слышно не было, а если где-то и когда-то в наши времена ведьм и обвиняли в ниспослании града, засухи или дождей, то были то обвинения, основанные на лжи или выдумках.
Возвращаясь, однако, к архидиакону, нельзя не признать, что его стать производила впечатление ещё и потому, что был это мужчина высокий, широкоплечий и держался в седле не только с явной сноровкой, но и с непринуждённым достоинством. Короче говоря, этот сын епископа выглядел именно так, как простой люд хотел бы видеть отважного и изысканного сказочного принца.
— Ему недостаёт лишь прекрасной дамы рядом, — изрёк Шон, чьи мысли, очевидно, текли в том же направлении, что и мои.
Я кивнул. И впрямь, к принцу идеально подошла бы принцесса.