Яцек Комуда – Бес идет за мной (страница 50)

– Это могила твоей матери и слуг. Памятник мученичества отца и всего рода.

Якса шел медленно, прикоснулся к столпу, на котором сверху был изображен Знак Копья, а ниже – танцующие, держащиеся за руки фигуры. Еще ниже – животные, над ними колосья злаков и солнце.

– Венеда, жена Милоша. Красивая и гордая госпожа. У тебя ее глаза, походка и стать. Не стану скрывать, что я желал ее нечестивой любовью. Я инок, но я и мужчина, а потому ничто человеческое… и так далее. Прежде чем надеть черные одеяния, я был рыцарем. Как-нибудь расскажу, отчего я оставил пояс и шпоры. Мать защищала тебя до самого конца. Погибла в дольмене столемов, где на вас напали хунгуры. Тебя тогда захватили, но странным образом не убили. Отдай ей почести, она была мужественной и красивой женщиной.

Якса тихо мычал что-то. Напевал мелодию без слов. Смотрел на небо, словно ища там свою мать. Начал обходить надгробие, то и дело наклонялся, поднимал камень, бросал под стелу. И постоянно подвывал как степной волк. Грот затрясся.

– Что ты делаешь?! – крикнул. – Что за языческий обряд?

– Я даю покой духам предков. Чтобы они мужественно прошли по Древу Жизни к Матери-Небу…

– Покой даст им только Праотец. Молись ему на коленях! Это единственный момент в жизни, когда рыцарь может их преклонить.

– Не так меня учили.

– На колени! – заорал Грот. Схватил юношу за плечо и почти свалил с ног. – Делай, чему я тебя учил!

Якса непроизвольно сделал Знак на лбу, как раньше научил его Грот. Но не сказал, что душа его в этот момент оставалась пуста. Тут, в далекой разрушенной Дружице, где память о старых событиях уже затирал дикий лес, он почувствовал, что Сурбатаар Ульдин был ему ближе, чем настоящие родители, которых он не чувствовал, не помнил и чьи поступки привели к тому, что он сделался изгнанником.

– Едем, – сказал он, вставая. – Не хочу тут быть. Ночью могут прийти упыри. Это про´клятое место.

Ночь они провели в лесу, недалеко от дороги. На постели из веток было неплохо: Грот умел с таким справляться. Идя, обрывал кусочки сухой коры с лиственниц для растопки, губку всегда имел под рукой, как и старое огниво. Вечером он сплел из веток стенку, что заслоняла от ветра, а на противоположной стороне уложил, одно на другое, две сухих полешка, засыпав между ними угольков из костра. Те горели и тлели до утра, давая тепло, хотя сквозь ветви над ними просвечивало небо со слабо тлеющими огарками звезд. Якса смотрел на все это с некоторым удивлением. Его проводник управлялся в лесу так же хорошо, как хунгур в степи.

Чуть свет они покормили коней остатками ячменя и травой, найденной в лесу, а потом отправились на север – туда, где над деревьями все отчетливее становился серый вал гор из северной части Круга.

Было около полудня, когда они въехали на опустошенный горный луг, на котором одиноко торчал огромный дуб. В его кроне запутались последние темно-желтые листья. Выглядел он таким раскидистым и мощным, что, скорее всего, мог некогда чествоваться как перунное древо Грома, дуб-отец, которому приносили жертвы и жгли огни. Неожиданно Грот остановился под ним и спрыгнул с коня. Чуть ослабил подпругу Дикому Аману и отпустил его, чтобы конь попасся, привязанный поводьями за шею.

– Сойди с седла и пойдем! – приказал инок Яксе.

– Не слишком ли быстрый отдых?

– Прежде чем доберемся до пу´стыни в Могиле, мы должны решить некоторые формальности. Ты – благороднорожденный лендич. Потому следовало бы произвести тебя в оруженосцы. На колено.

– Может, сразу посвятишь меня в рыцари? Жаль усилий. Раз – и все готово.

– Пояс и шпоры надо заслужить; рыцарем тебя может сделать только твой сеньор, а я не таков. За это ты будешь обязан ему данью. А прежде всего, – он шевельнул пальцем, – десятиной на сбор. Чтобы Есса благословил тебя на новой дороге. Встань покорно на колено.

Якса неохотно преклонил колено. Грот вынул обернутый тряпками меч и ударил его по плечу.

– Во имя Праотца, который воздвиг Ведду над Всеокеаном; который наполнил ее деревьями и животными как вечный сад для людей, я беру тебя, Якса, в слуги и оруженосцы. Носи за мной меч, подавай копье и стремя. Служи мужественно и станешь моей опорой и щитом. Мечом и плечом. Повторяй за мной: обещаю…

– …верно стоять при тебе, служить при любой потребности. Выполнять приказы и поручения, не отступать в бою, в схватках, на турнире и гонках. Нести меч, шлем, щит, никогда не отступать перед неприятелем. Ежедневно исполнять законы, которые Праотец вырезал на стене первого великого Сбора. Защищать жен, детей, отроков, стариков от чужой силы, быть милосердным к малым созданиям Ведды. Не уничтожать плодов ее, деревьев и животных, ибо всем поровну дает их Праотец. В этом клянусь и обещаю.

– Верно носи за мной железо и покажи, что предпочитаешь его больше, чем золото. Потому что золото слепит разум, а оружие обороняет от слуг и искусов Волоста, – сказал Грот, после чего отцепил от пояса кинжал в изукрашенных ножнах и подал его Яксе.

Юноша сунул тот за пояс.

И вдруг послышался топот.

Есса… Хунгуры!

Они шли лугом – лавой, заходя справа и слева от них, окружая древо. Рослые, в кожаных и чешуйчатых доспехах, сшитых толстыми ремешками. Все с луками при седлах, саблями, обушками и топориками. Пустые миндалевидные глаза смотрели из-под рогатых шапок, горели на бледных лицах.

Хунгуры окружили их, кривя лица, гортанно смеясь и показывая пальцами. Один, в шапке, обшитой мехом, выступил вперед, указывая на Грота нагайкой.

– Ты! У тебя меч! – неожиданно отозвался по-ведийски. – Это запрещено! Ваш палатин сломать все… А ты-ы… Ну! – махнул и щелкнул плеткой. – И что-то?

Грот даже головой не шевельнул; одним взглядом посчитал всех противников. Тринадцать. Многовато для двоих.

– Можешь попытаться отобрать его у меня. Но тогда трое из вас поклонятся земле и этому дубу. Разумнее сделать вид, что ты ничего не видел. – Грот сунул руку к поясу, в кошель. – И тогда уедешь богаче на двадцать скойцев. Знаешь, такой небольшой подарок. Для друга.

Хунгур усмехнулся. Оглянулся на своих.

– Тридцать скойцев, лендич. У меня большой семья, сам видеть, – указал на приятелей.

– Тридцать, и ни денаром больше. Подойди.

Грот воткнул меч в землю, потянулся к калите. Пересчитал денары и квартники, взял две горсти монет и… пересы´пал их в протянутую руку хунгура. Из ладони в ладонь.

– Не верь ему, – прошептал Якса. – Не делай этого.

Воин засмеялся, сейчас же ссыпал все в мешочек, который предусмотрительно подставил его приятель.

– У тебя хороший… кони, – указал на Перуна. – Еще их отдать или договора не быть. Ничего не поделать! – развел руками. – Ты лендич, пес. Ты согласиться на все, что хотеть великий хунгур!

Воины спрыгивали на землю и подходили, смеясь. Грот отступил к своему жеребцу, не знал, начинать танец смерти или поторговаться за минуты, которые им остались.

Хунгур в кожухе подошел к Яксе. Протянул руку к голове Перуна.

– Смотрите, братья! – крикнул. – Хороший у меня конь? Лендийский! Выиграю на нем в Бору… Дать мне его!

– Иди прочь, – выпалил Якса на языке хунгуров. – Стервоед, песий сын. Верблюжий навоз, позорящий землю и воду. Прочь, я сказал!

Хунгур дернул за поводья. Грот хотел остановить Яксу, но стоял слишком далеко. Юноша, а собственно, теперь оруженосец, пнул хунгура прямо в колено, изо всех сил, а потом ударил сплетенными руками в голову. Воин крикнул и упал на землю, покрытую ковром золотой дубовой листвы, украсив ее кровью из разбитого носа и губ.

И вдруг разверзся ад. Хунгуры кричали, спрыгивали с лошадей, бежали к Яксе. Где-то поверху свистнула стрела, завязнув в ветвях. Двое в броне из железных пластин прыгнули на оруженосца, крутя саблями, рубя, припирая его к дубу. Юноша ударился спиной о влажную кору. Припертый к дереву, не мог сбежать, а был без оружия. Вытянул руку вверх, над головой, где открывалось небольшое дупло – словно собираясь найти в нем укрытие. И вдруг…

Почувствовал шершавую рукоять меча, увенчанного круглым навершием. Ухватил ее, вырвал меч… и почувствовал, что с ним что-то происходит; отбирает его волю, туманит мысли, превращает его в яростного волка, в животное.

Он закричал и завыл, когда в его руке появился длинный ржавый меч, скрытый до этого момента в дупле векового дуба, словно он был вызван заклинанием. Движения Яксы сделались быстрыми и размытыми, непредвиденными, смертельными… Убийственными.

Хунгуры с воплями несутся к дереву, вытягивают сабли, опускают короткие копья. Якса рвется на обнаженные клинки. Не гибнет! Вдруг отбивает вверх опускающуюся саблю, втыкает меч в живот, покрытый мехом, толкает, сталкиваясь с рычащим от боли хунгуром, валит его, прорывая круг. Вытягивает клинок – красный от крови, наседает на следующего врага; тот еще не достал саблю из ножен, а уже получил в плечо.

Меч покрыт ржавчиной – он тупой, но несет боль, валит противника. Якса уже летит к следующему. Рубит в ногу, уклоняясь от удара в голову; получает в спину, но его это не останавливает. Получает в бок, лодыжку и валит еще одного противника, ломая ему ребра, руку. И вскакивает над телом – выбрасывает меч прямо в глаз кочевника. Видит, как подлетают в воздух кожаные сапоги на плоских подошвах. Как рвется и расходится броня из кожаных чешуек.