Яцек Комуда – Бес идет за мной (страница 19)
Мужчина принюхивался. Втягивал и выпускал воздух, дышал, как пес или волк.
Его движения сделались быстрыми и решительными. Он поднял след. Свернул в колючие заросли молодой черники, что цеплялась за кафтан. Добрался к поваленному вязу, метнулся щучкой, пал на колени, хватая что-то, спрятавшееся в пустоте под стволом. Что-то, бившееся в его руках, было бледным и испуганным.
Выволок это на свет дождевого дня. Раздался писк, плач. Мальчик. Маленький, бедный, окровавленный – было ему шесть, может, семь весен. Незнакомец схватил его за порванную, распадающуюся рубаху, перебросил через руку, словно непослушного щенка. И вернулся к повозке – очень быстро, шагая широко и скованно.
Малец лишь плакал. Бил кулачками в спину, обтянутую стеганым кафтаном.
Мужчина отбросил полотняное, пропитанное жиром рядно, растянутое на палицах, открыл внутренности повозки, наполненной кожаными мешками, бочками. Было тут и маленькое существо, сидевшее спереди – согбенное, помаргивавшее большими синими глазками. Мужчина поставил схваченного мальчишку на доски, положил руки на его плечи. И вдруг мальчик перестал пищать, трястись, сделался неподвижен.
Незнакомец взял с повозки мокрую тряпку и вытер кровь, грязь и землю с бледного личика. Чистил, беря воду из натекших на рядне лужиц – в рядно мерно бил, шелестел дождь.
Потом мужчина поднял мальчика и посадил между мешками, рядом с девочкой. Прикрыл обоих куском бараньей шкуры, накинул сверху рядно, чтобы их не мочил дождь.
– Пойдем, дитя, Господином обретенное, – пробормотал он. – Пойдем со мной и будешь яко дерево, и поставят тебя под текущую воду, и дашь ты плод в свое время…
Вернулся к волу, взялся за веревку и повел телегу вдоль леса: прислушиваясь, не появятся ли в шелесте дождя знаки близящихся хунгуров или язычников.
Девочка погладила и прижала к себе нового товарища по странствию. На повозке им было тепло, в узком пространстве меж мешками с шерстью – те грели словно печки.
– Не бойся, он добрый, – прошептала девочка.
– Пойдемте, бедняжки, – пробормотал он, протягивая к ним руки и помогая сойти с телеги.
И уже не отпускал ни мальчика, ни девочку. Вел их, тянул сквозь мокрый, залитый дождем лес. Дождь прекратился, но ветки еще орошали струями, каждое неосторожное движение порождало ливень тяжелых капель.
Он шел, как мокрая птица, высоко, словно цапля или журавль на болоте, поднимая ноги. Прошло едва несколько минут, а дети уже тряслись от холода и влаги: ночь была темная, весенняя, полная туманов и испарений.
– Бр-р-р… холодно! – заплакала девочка. – А куда мы? Куда?
– Ш-ш! – прошипел он из-под капюшона. – К людям идем. Вы должны в леса идти, не может быть иначе.
– Нам холодно… Мокро.
– Еще согреетесь, словно при печи. Эх, небожата вы.
Они вошли в густой бор, которого веками не касался топор. Сделалось просторнее, потому что лиственницы поднимались будто колонны, покрытые зеленоватым руном по´росли; мало какие из деревьев внизу выигрывали состязание с великанами. Лишь папоротник и мхи вставали меж камнями и трухлявыми стволами.
– Далеко еще?
– Туда взирайте и не уменьшайте усилий, – сказал он и кивнул вперед.
Дети глянули, куда он указал: далеко между деревьями увидали огни, пригасшие, потому как было мокро, два пятна слабого света, обещающие тепло и отдых. Мужчина тянул прямо в ту сторону, а тучи кислого дыма ползли между стволами.
Кто-то окликнул их издали – двое усатых воинов в шлемах и стеганых кафтанах, с миндалевидными щитами да топорами за поясом. Один опустил копье, второй внимательно смотрел, щурился.
– Тихо, тихо! – пробасил мужчина. – Не шумите. Я – Господин, привел, что надобно.
– Узнаю его! Это тот самый! – крикнул тот, что был повыше.
– Я, я самый. Ведите.
Они подошли приветственно, показали дорогу – провели незнакомца на поляну, где рос огромный древний дуб, будто отец всех деревьев в лесу. Снизу широкий, вверху расходящийся; некоторые его ветви, тронутые уже старостью, опадали, опускались почти к самой земле, словно обрубки покалеченных членов.
Послышался хор голосов, звук флейт, стук колотушек, дикая музыка леса и деревьев. У корней дуба пылали огни; трещали, шипели мокрые колоды и ветви.
А вокруг кружил, крутился большой хоровод. Молодые и старые, женщины и юноши, воины и обычные селяне. В сорочках, плащах, платьях и юбках. Украшенные зеленой лозой, гибкими ветками, в коронах из листьев. Им играли, пели, призывали на танец скоморохи – в деревянных масках оленей, волков и кабанов; в капюшонах с узором из звериных голов, звериных кожах и шкурах.
– Темно нынче, страшно, друг, – кричали. – Станем мы в обряде в круг!
– Темно нынче, страшно, друг! – повторил волхв в короне из дубовых листьев, с посохом из корня, на конце которого словно живая вилась фигура лесного беса. – Острый глаз и чуткий слух – поспешим скорее в круг! С тихим пеньем, смелым криком смотрим в мир мы смелым оком! О дети! Дети Волоста! Нет господина! Нет сбора!
Меж теми собравшимися, кто не танцевал, выходили поодиночке люди или целые семьи. Ставили на корнях дуба глиняные миски с кутьей, кашей и медом, калачи и лепешки. Кувшины пива и кваса.
– Вы свободны, дети леса! – голос волхва звучал как пение. – Вы были в неволе! Вы были подданными иноков и князей, как рабы и смерды. Как звери, наши братья!
– Господин нас мучил! – плыла песня. – Хозяин нас гнал! Батогом на пашню звал!
– Нет господ, нет иноков, нет короля, палатина! – кричал волхв. – Отбросьте то, что вас подавляло, станьте свободными! Присоединяйтесь к нам!
– Серые и злые бесы, выбегайте, гей, из леса! – приговаривал круг. – Выбегайте вы из бора и бегите, гей, во дворы! Хватать инока в постели, Волост пусть его веселит! Рвите господина в клочья! Бросьте к корням дуба ночью…
– Мирун! – загремел волхв. – Ты был в неволе господ, фальшивых Единоверцев. Служил им как пес за миску еды и как пса держали тебя на цепи. Нынче же служи Волосту как свободный человек.
– Я свободен! – орал названный, прислужник из усадьбы. Одним движением сорвал с плеч сюркотту с Радаганом и бросил ее в пламя. – Свободен! Я иду к вам!
Волхв подступил к нему, черканул по лбу и щекам посохом, который оставил на теле темные, словно кровь, пятна.
– Я свободна! Хозяева, ступайте в пламя! – кричала девка, с размаху бросая в пламя кудель и платок.
– Свободный! Свободный! – стонал низкий, сгорбленный мужичина с кривыми руками. Движением трясущейся ладони бросил в пламя резную палицу с обозначенными на ней его долгами.
А потом так оно и пошло. В пламя летели браслеты невольников, веретёна, плащи, знаки усадебных слуг, пастушьи посохи. Кто отбрасывал их – отходил от огня как свободный и включался в хоровод, танцевал, кричал, орал до потери голоса и дыхания. Так, чтобы услышал его лес.
Боги восстали. Едва мужчина приблизился к дубу, детьми занялись женки, украшенные зелеными листьями. Подвели мальчика и девочку к огню и принялись расчесывать им волосы гребнем, надевать на шею венцы из дикого хмеля и цветов; поглаживать по щекам и рукам, прижимать и обнимать. Озябшие напуганные дети льнули к взрослым, прижимались, ошеломленные и удивленные.
А странник схватил волхва за рукав одежд.
– Помни, ты мне кое-что должен. Зерна – мои!
– Будет, как мы договаривались.
Быстро, почти бегом, детей повели к дубу. А они спотыкались, покачивались, измученные и озябшие. Протягивали руки к людям, но те тянули их дальше на поляну.
– Отче наш! – запел волхв. – Брате, сыне, любовник, создатель, Волост, владеющий лесом, где родился человек. Тот, кто дает нам плоды наши. Тот, кто одаряет нас любовью. Тот, кто делает нас свободными и равными, прими нашу жертву. Пусть на крови прокля´тых взрастет твой идол, чтобы мы его почитали и слушались. Об одном просим: сделай так, чтоб не вернулись господа и иноки. Чтобы лес, поля и луга, как и ранее, так и вовеки веков, приносили вместе нам плоды свои.
– Выслушай нас! – повторяли скоморохи. – Прими в лоно!
– Прими! – подхватила толпа.
Детей провели под дуб. Вдруг у ног их открылась яма, схожая с бездной, глубокая, обнажающая корни дерева – одни серые и тонкие, другие набухшие, загрубевшие, словно напитались они лучшими солями и водами в глубинах земли. И спутанные, словно клубок серых змей.
Мальчик с любопытством заглянул в яму и содрогнулся. Девочка схватила и обняла волхва за ногу, будто искала опоры и укрытия. Не могла сделать хуже, поскольку мужчина обнял ее, поднял, прижал и поцеловал.
– Ступай, девица, к Волосту. Ступай к корням, пусть вырастут для нас защитные дерева! Пусть станут нашим укрытием и приютом. Ступай!
Поставил ее, ничего не понимающую, на землю, на край ямы.
И тогда один из селян размахнулся – широко и жестоко.
Раз!
Опустил сверху дубинку на головку девочки. Раздробил ту одним ударом словно скорлупу; жертва упала без стона, рухнула в яму, полетела меж корней, испятнав их толстые переплетения свежей кровью.
Мальчик дернулся. Не было у него и шанса. Три пары рук придержали его на месте. Он открыл рот, вскрикнул и…
Окованная, истыканная кремнями березовая палица упала на его голову. Мальчишку подняли, окровавленного; еще дрожащего, трясущегося, бросили в яму, на корни. Миг-другой он бился там, дергал ножками, пока не стал недвижим. И тогда шевельнулись толстые сплетения, как змеи передвинулись ближе, медленно оплели оба изуродованных тела, выпивая из них дающую жизнь кровь.