Яцек Комуда – Бес идет за мной (страница 21)

Он оставил веревку, привязанную к кольцу в носу вола, на ярме и нырнул в колючие кусты черники. Ворвался в лес, что просыхал после последних дождей – теплый, вечерний, наполненный запахами мокрой коры и мха.

– Быстрее! Быстрее! – бормотал сам себе на ходу, на бегу, в движении. Пробирался между деревьями, под ветками вековых дубов, под плащом спутанного, подросшего уже молодого ельника, обходя заросли папоротника. Бежал! Ловкий и гибкий как зверь, большой кот, а не человек. Чувствовал, что он близко, ощущал угрозу: собирающуюся, усиливающуюся, нарастающую, все более злую…

Шел по следам крови на лесной подстилке, на мхах. Кто-то другой не высмотрел бы ее и внимательным взглядом, но он чувствовал, шел по ним, как недавно проложенным трактом. Все ближе к цели.

Выскочил на полянку почти в последний момент. Вынырнул из-за молодых дубков, пронесся меж ветками, словно дух. Прямо перед собой видел маленького мальчика, окровавленного, в лохмотьях; его босые ножки выглядели одной большой раной; ребенок был перемазан в грязи, весь в порезах и ушибах. На шее – синяя опухоль, словно он сидел в дыбах или колодках. Но кто надел бы железо на такого малого ребенка, рискуя гневом инока и нарушая законы Ессы?! Только хунгуры либо сварны.

Время убегало, рвалось, кончалось вместе с жизнью парня. По другую сторону поляны, напротив мальчика, стояла большая черная фигура, как тень из кошмарного сна. Хуже стрыгона, потому что из крови и кости, с большой треугольной головой и пастью, полной кривых зубов.

Скальный волк. Худой, старый, покрытый мозаикой шрамов. Одинокий. Слишком слабый, чтобы завалить тура, оленя-рогача, лося или другого волка. Слишком большой для взрослого человека – а тут малый ребенок…

Незнакомец проскочил перед мальчишкой, встал между ним и волком, заслонил собственным телом.

– Иди! – прошипел. – Давай, подходи! Спроси себя – храбр ли ты… А я щедро объясню тебе мою волю…

Волк дернулся, но глаза его были спокойны как две луны, желтые, не серебряные. Ощущал злость, обнажал клыки, дергался вправо-влево, вперед-назад. Смотрел на незнакомца и деревянную маску, что выглядывала из-под капюшона, ту, что закрывала лицо, на его худые руки.

– Подходи же…

Волк и правда пошел: с пеной у пасти, злой; переломил себя, прыгнул! Его челюсти раскрылись, кривые зубы целились в серого незнакомца будто клинки. Тело, выброшенное мощными лапами, летело, парило в воздухе, казалось, бесконечно. Целую вечность.

Клыки сомкнулись с убийственным звуком, дернули тело человека словно тряпку, обноски, тряхнули его и…

Пронзительный жуткий вой понесся по лесу, как жалоба призрака, полетел в вечернее небо, разнося на мили вокруг ужас и трепет. Из-за этого воя у сельских псов вставала на загривках шерсть; они утихали, вслушиваясь, сбивались в кучу или молчали, а люди чертили на лбу знак Ессы или просили о защите старых богов.

Скальный волк, одинокий как всегда, убегал в глубь чащи. Из его пасти валил дым. А незнакомец в сером плаще, чуть порванном теперь на груди, склонился над ребенком.

– Ступай, дитя, под опеку Господина, – пробормотал. – Я тебя заберу туда, где нас ждут. Только слушайся меня, а не кривись. Как тебя звать-то?

Парень открыл рот, но не ответил. Не мог произнести ни слова, хотя язык его был цел, а на губах и щеках не было ран. Серый странник взял его на руки и держал в объятиях, твердого, словно деревянный божок. Ожидал страха, плача, испуга, но малец оставался неподвижен и равнодушен; волк и незнакомец были ему неинтересны как пустое место.

Господин развернулся и двинулся к повозке, неся добычу: медленно, сосредоточенно, с опущенной головой. Порой останавливался и поглядывал на ребенка из-под деревянной маски, словно что-то ему не нравилось.

Буря ударов и тумаков, которая должна была превратить его в бесформенный мешок костей, брошенных в жертву Волосту, оказалась легким дождиком. Толпа в беге прокатилась по нему; он почувствовал еще один-другой тычок, смягченные стеганкой, а потом донесся хор воплей и стонов, лязг железа. Его снова топтали, неистовствуя – какая-то тяжесть придавила ноги, но это не было оружие: просто кто-то свалился на Чамбора, трясясь и брызгая кровью.

Потом его подхватили под руки, выдернули из клубка тел.

Он оказался в руках воинов в панцирях, кожаных доспехах и со щитами со знаком трех черных голов, поставленных столбом. Поскольку знак этот повторялся на нескольких баклерах, Чамбор подумал, что он в руках стражи сильного хозяина имения или дружинников какого-то жупана либо кастеляна. Принимая же во внимание тот факт, что внутри сруба лежало несколько трупов со свежими ранами, похоже, это были его спасители. Возможно – спасители… В эти дни ни в чем нельзя быть уверенным.

Ему пощупали пульс на шее и подняли голову так, что он застонал.

– Благородный, – проворчал один из них: низкий, коренастый, с кривой левой рукой. – Пояс и шпоры. Он не из этих.

– Вы благороднорожденный?

Он кивнул, потому что воздуха в груди не осталось: когда пытался говорить, вырывался только хрип.

– Наружу его!

Чамбора выволокли из бывшего сбора – нынче залитого кровью, измененного храма Волоста. Краем глаза он заметил, что незнакомцы язычников резали, а идола не трогали.

Его поставили пред лицом высокого старого мужа с изрезанным шрамами и морщинами лицом. У того были черные будто ночь волосы – слегка поседевшие, высоко подбритые на висках и подвязанные кожаным ремешком; длинная борода опускалась на грудь, кудрявая и густая, скандинские татуировки синели на щеке.

– Живой? – Его глаза были уставшими и пустыми. – Как звать?

– Чамбор, – прохрипел он. – Из Ливов. Спасибо… во имя Ессы.

– Повезло, что мы оказались близко, ближе, чем этот твой единый бог.

– Вы тоже язычники?

– Мы люди палатина Драгомира. А ты, полагаю, знаешь, – он дернул головой, словно что-то вспомнив, – что наш господин принес клятву кагану под Скальницей. Принял власть хунгуров.

– Это позор! Позор на века!

– Гром! Отпустите его.

Воины перестали поддерживать Чамбора, а тот, побитый, почувствовал вдруг, что не устоит сам. Правая нога, раненая, ослабленная, дрожала и подламывалась под ним.

– Хочешь с ними сражаться – на здоровье, – говорил чернобородый. – Для меня жизнь моих людей и подданных имеет большее значение, чем какие-то там честь и достоинство. Старшая Лендия уцелеет. Благодаря предательству или нет – но уцелеет.

– Захваченная хунгурами?! И вы с этим согласились?

– А мы должны были помереть, как те дураки на Рябом поле?

– Следи за словами, ты-ы… незнакомец. Я там был.

– И что? Разбил орду? Схватил кагана за бороду? – человек говорил, прикрыв глаза, уставшим голосом. – Как я вижу, ты просто сбежал, нет? Ну, скажи прямо.

– Убежал. Как и остальные. Ищу сестер. Мила и Евна из Дедичей, высокие, гордые, светло…

– Твое счастье, что тебе есть кого искать. Я – нашел. Останки сожженных в сборе, в Ленкавице. Даже не смог узнать, какие – сына, а какие – дочерей.

– Мстишь?

– Палатин приказал задушить бунт. Иначе Лендия зарастет лесом, как века назад. Не останется ни единого села, града или замка от Дуны до Винеты и Скандинского моря.

– Я ищу еще и мальчугана. Маленький, шесть весен, зовут его…

– Присоединяйся к нам, – проворчал низкий, старый щербатый дружинник в шлеме, из-под которого торчал грязный чепец; завязки его свисали ниже щек. – Легче найдешь.

Чамбор дергался, но не мог подняться: нога не слушалась. Поэтому он пополз через грязь к трупу, рядом с которым лежал обломок копья. Ухватил тот двумя руками, воткнул в землю, застонал, подтягивая себя вверх.

– И как мне вам доверять? Вы ведь не уничтожили идола в сборе.

– Новый бог уходит, – сказал чернобородый. – Он был слаб и соткан из слов, я же предпочитаю верить в старых, в тех, что из дерева, корня, железа. Где искать укрытия от нагайки хунгура, как не в лесу? Ты мало что видел, молодой господин. И еще меньше разумности носишь под черепом, если пережил Рябое поле и не взялся после этого за ум.

– Куда вы идете?

– В Шреняву, где язычники обложили город. Соединимся с Суликом и Окшей.

– Поеду с вами, только…

– Я командую.

– Я буду послушен, только не давайте другого повода.

– Не дадим. Да и зачем? Мало нас осталось в мире, милсдарь Чамбор.

– А вас как звать?

– Гунаром из Любчи. Перевяжите его и приготовьте коня.

Место, куда он привел мальчишку, было на холме, у соединения двух потоков, омытое шумом воды, струившейся по камням, где из-под огромных валунов вытекал верткий ручей кристально чистой воды.

Вокруг кипела работа: хотя наступил вечер, село собралось, чтобы отстроить капище при свете факелов. Одни копали мотыгами и лопатами, другие выносили землю, третьи укладывали в рвах валуны, забивая щели глиной и засыпая песком. Прочие отесывали топорами дубовые бревна на частокол, а дальше, за потоком, резали железными пилами колоды, взгроможденные на большие ко´злы: с шумом и хриплым звуком металла, что ходит по дереву. Двое людей внизу тянули за ручку пилу на себя, а третий, стоя на стволе, поднимал пилу вверх. Вокруг разносился запах свежего дерева.

Волхв и его язычники ждали на пригорке. В серых и бурых одеждах, кафтанах и свитках, украшенных свежими зелеными кленовыми и дубовыми листьями да сплетенными ветками, что обвивали головы как венцы, что свисали с плеч, шеи, поясов. Господин вел мальчика как добрый пастырь: успел умыть его и перевязать, переодел в рубаху, с красным узором по краю и небольшим разрезом под шеей. Положил ему руку на плечо, придержал желтыми, высушенными словно когти пальцами.