Яцек Дукай – Старость аксолотля (страница 95)

Я устроил себе ночлег в люльке корней могучего «дерева» и уснул без химической поддержки. Мне приснилось… Впрочем, нет, потому что, когда я проснулся, меня преследовала пустота. За эти несколько часов мое ложе обросло полупрозрачной мембраной. Я перерезал ее ножом. Она вскрикнула. Я встал. Мембрана резко разбежалась в стороны. Движимый дурным предчувствием, я достал из рюкзака металлическое зеркало и заглянул в него. Вся открытая поверхность кожи, включая лицо, обрастала чем-то вроде короткошерстного меха, нежного мха медового цвета, если ноктостекла не лгали. Я сбрил мох бритвой. Он пока не отрастал. Я растворил в миске завтрак и принялся задумчиво его пережевывать; повернув механическим движением миску к нашептанной майором Блоком точке на вдвойне закрытом небосклоне Мрака, отправил скупой рапорт об отсутствии контакта. Через полчаса увидел первый тотем.

Это был почти человеческий череп, надетый на вбитый в ствол дендрофунгуса кол. Его закрепили на уровне моей головы, и я мог с ним обменяться столь же ничего не понимающим, пустым взглядом. Череп до боли напоминал кость Homo sapiens, я даже пересчитал зубы. Неужели так заканчивали переговорщики, эмиссары Клина и других баз? Теория Гаспа о том, что именно Тойфель мастерит эти пугала, на фоне такого турпистского народного творчества показалась вполне правдоподобной. На виски черепа были нанесены каким-то бурым густым соком тугие спирали; с нижней челюсти свисали пучки пересохшей травы с нанизанными на них костяшками пальцев, тоже явно человеческих. Итак, Лещинский… Хотя, по правде говоря, здесь немного нарушалась хронология; когда были зарегистрированы первые тотемы, по ним еще били с орбитальных лазеров – но были ли этими тотемами и черепа? И когда, собственно, начались первые посольства? Потому что Тойфель сидит здесь уже почти четыре года Мрака. Сначала были эти картины, дадаистские богомазы, намалеванные белой и красной глиной на камнях и стволах. Гасп показал мне их фотографии. Дурхманн, который первым наткнулся на них, настаивал по праву первооткрывателя, что это творения некоего местного неопознанного разума. Но Дурхманн был всего лишь пилотом, и ученая братия дружно высмеивала его – до момента утечки из лагеря японцев. У тех где-то на орбите был искусственный интеллект третьего поколения, и досыта накормленная данными машина сообщила им, что по крайней мере дюжину образцов фауны, пойманных на окраинах Ада, никоим образом невозможно подогнать под эволюционные диаграммы биосферы Мрака. Икисава-сан, между прочим, физик, очень консервативный в своих взглядах, выступил с гипотезой об эпизодических связях Ада с другими экосистемами. В переводе на простой язык это означало допущение существования каких-то над-, под– или около– пространственных врат, через которые попадают в Ад (откуда? – возможно, с других планет) элементы их биосфер. Связи не могут быть постоянными, ибо такой вариант означал бы де-факто объединение и унификацию смешанных биосистем, что исключало бы замеченные эволюционные расхождения; но, с другой стороны, не должны быть и слишком редкими, ведь отловленные экземпляры каким-то образом выжили в Аду. Гипотезе не угрожала бритва Оккама, потому что она объясняла и факт выживания в этой среде Лещинского: он, видимо, знал расположение подходящих врат и не был обречен питаться белками Мрака, которые его организм не способен переварить. В этой модели пространство-время Ада представлялось настоящей кротовой норой, полной невидимых туннелей, ведущих в тайные места назначения. «Нет цены, которую нельзя было бы заплатить за контроль над этой областью», – писал Фульке в письме ко мне. (Не была ли это просто копия письма, которое он отправлял и моему предшественнику, и предшественнику предшественника?..) «Вполне возможно, что этот У-менш является ключом к лебеншрауму[209], распространяющемуся по всей галактике. Однако если это не так и есть другое объяснение, тогда не в интересах Рейха публично фальсифицировать теорию Икисавы». Я поручил микроцифферрехненмашине скачать с ноктостекол изображение тотема и прикрепил его к ближайшему рапорту, после чего двинулся дальше.

Мое тело и разум постепенно уставали от джунглей, подобно тому, как устают от постоянного давления самые твердые материалы; непрерывный поток стимулов заглушал и притуплял чувства. Существует предельное количество свежих ощущений, которые человек способен в единицу времени поглотить, после чего ему уже начинает не хватать места. Что-то там мелькало на границе восприятия, перебегали дорогу какие-то раскоряченные уроды, внезапные извержения звуков из окрестных зарослей заглушали мысли – я даже не поворачивал головы. А вместе с усталостью вернулся страх. Это мой единственный шанс побега, только на него я могу рассчитывать, в бесконечной тоске, в полной растерянности, в одиночестве – страх меня не подведет. Ассоциации, выработанные многолетней привычкой, сами прекрасно знают, в какую сторону бежать. Карту синаптических автобанов не изменить. Наконец я ощутил потребность остановиться, упереться руками в колени, глубоко вдохнуть воздух Ада, смердящий аммиаком, метаном и сероводородом. Ты мертв, помнишь, ты уже мертв, ты умер в тот момент, когда покинул палубу вертолета.

Поэтому я двигался вперед, ведомый мрачным голосом майора Блока, всё глубже в Ад, глубже в смерть, к таинственному Тойфелю. Мне встретились и другие тотемы и рисунки, всего три черепа, я готов поклясться, что человеческие. Впрочем, их создатели не оставили ни малейшего следа. Это абсолютно точно не местный разум, уверяли в один голос Фульке и Гасп, ему просто нет места в эволюционных схемах Мрака, даже принимая во внимание значительную степень нашего незнания и хаотичность происходящих здесь процессов; с тем же успехом можно было бы ожидать внезапной мутации от хомяка до шимпанзе, не хватает добрых нескольких десятков ступеней, и, во всяком случае, ни с одним из них мы до сих пор не сталкивались, вероятностность против разума. Если не Лещинский, то что остается? Только Кротовая нора Икисавы и какие-то инопланетные злоумышленники. В самом деле, мне было трудно во что-то подобное поверить, я был готов скорее позволить воображению представить безумного Тойфеля, графа Лещинского, который бегает туда-сюда по Аду и насаживает на колышки разделанные черепа убитых переговорщиков. Такая картина рисовалась мне с тем большей легкостью, что перед сном и иногда во время переходов я прослушивал записи речей У-менша. Он сказал: – Я буду королем. Я вас втопчу в грязь. Я смету вас с лица Мрака, смету с лица Земли, ваша дьявольская раса исчезнет навсегда, не выживет ни капля проклятой крови. Армии уже готовятся. От моей руки, от моей мести погибнет каждый из вас; воскреснут замученные, вернется волна несправедливости. Небо будет черным, и вы не увидите утра. Мрак пойдет со мной. – И он сказал: – Ибо Аз есмь Бог мира сего, моя тьма пульсирует в самых отдаленных его уголках. Я посылаю чуму на ваши поля. – И в течение двух недель после этого заявления скрытые глубоко под поверхностью планеты фермы, где выращивают усваиваемое человеком зерно и разводят на убой земных животных, пали от странной заразы; все, всех четырех государств. И он сказал: – Вы боитесь? Бойтесь; пусть страх проедает вас до костей. Вы придете на коленях, вы придете, умоляя, чтобы я сделал вас моими рабами, защелкнул ошейники на загривках. Да не познаете вы до самой смерти блаженства спокойного сна. И тогда я начну причинять вам боль; и научу вас благодарить за нее и молить о большей боли; научу вас воистину жаждать страданий. Вы будете упрашивать для себя еще больших унижений… – Голос у него был особенно визгливый, что-то там чавкало и скрипело глубоко в его гортани, когда он выплевывал в эфир слова, как густую мокроту, и они так же скапливались в головах слушателей: магмой холодных плевков. На Клине я рассматривал его фотографию: темные глаза, еще более темные под свесами надбровных дуг, угловатый, покрытый какими-то бугорками и продольными утолщениями череп, плотно обтянутый кожей нездорового оттенка с предписанной короткой щетиной волос неизвестного цвета. Криво сросшийся носище, как у боксера, выдвинутая вперед челюсть. Равнодушное лицо ничего не выражает, но все же кажется, что Лещинский смотрит с этой картины с такой враждебностью, что вы сами начинаете искать в себе вину и признаете правоту его ненависти. И это великая мощь. Удивительно, что его не отправили за один только вид на трансплатационную бойню, а запихнули в «Адольфа Гитлера». Очевидный недочет в программе отбора.

В конце четвертого дня похода – хотя «день» в тот момент не означал даже цикла «активность/сон», ибо я расстался с часами Берлина, «Геринга», Клина и Мрака навсегда; когда отсутствуют периодические изменения в окружающей среде, организм вскоре забывает о священных законах, усталость чертит границы дня и ночи – поэтому условным вечером четвертого дня похода через Ад я увидел прибитый к дендрофунгусу полутораметровым копьем с каменным наконечником, обгрызенный до желтых костей труп демона. Только черные лоскуты сгнившей кожи и узлы сухожилий свисали с изогнутого влево скелета. И серые перепонки его могучих крыльев, двойные шатры непрозрачной органической материи, растянутой на длинных тонких костях четвертой пары конечностей. Нижняя пара опирается на широкие копыта, средняя заканчивается трехпалыми ладонями, а из верхней, крепившейся к телу над связками крыльев, торчат тигриные когти с клочьями красной плоти на них. Сам череп демона выглядит совершенно козлиным, даже похожие рога торчат из него. Монстр, вероятно, был в полтора раза выше человека, копье пробило его между первым и вторым позвонками, теперь он криво нависает надо мной, словно подвешенная под куполом музея модель динозавра. Ничего, хотя бы примерно напоминавшего это чудище, не нашлось в базах данных Клина, это существо не укладывалось в рамки каких-либо эволюционных схем, если рассуждать здраво, оно вообще не имело права существовать, своей абсурдной гибридностью напоминало фантазии пьяного демиурга, который слепил новую жизнь из дюжины случайно выбранных частей различных животных. Ибо аз есмь Бог мира сего… Ну так объявись наконец! Тучи насекомых кружили вокруг гигантского трупа спиральными ореолами. Я велел микроцифферехненмашине записать изображение и отвернулся от дендрофунгуса, чтобы двинуться дальше. И тут заметил, что в эти несколько минут восхищения иконой смерти, тлена и всесильной энтропии меня взяли в плен.