Яцек Дукай – Старость аксолотля (страница 97)
– Кто они?
– Кем они будут, – поправил он, переходя на польский; он пробормотал это в воздух, не поворачивая головы.
– Кем?
– Людьми.
– Когда? Эволюция…
– Через десять-двенадцать лет.
Я только сейчас осознал, что барабаны смолкли. Слышал ли я их, когда Тойфель еще стоял на каменных плитах пола, выступающих за пределы крыши? Слышал ли я, когда он поднимался на холм? Голова раскалывалась, память – в памяти не столько зияли пробелы, сколько отсутствовал ориентир, вместо минувшего дня я неожиданная попал в весну своего детства, кто-то стер ссылки, развалилась иерархия, рухнул Дворец Мнемона, оставалось рыться в обломках: в одной руке грудь кариатиды, в другой – шероховатый кирпич из фундамента.
– Зачем им кровь?
– Три года назад они прыгали по деревьям. Я даю им плоть и кровь, потому что они обладают силой трансформации.
– Ты убьешь меня?
– Не знаю. Да, думаю, да.
– Где мой рюкзак?
– И тогда они создадут цивилизацию, религией которой будет месть их Бога.
– Кто?
– Хорусы.
– Кто?
– Они. Племя. Дети мои. Мстители.
– Где мой рюкзак?
– Таковы законы нестабильных звезд.
– Голова болит.
– Усни.
– Майн Готт.
– Да заткнись же ты, наконец.
Я подумал, что встану, подойду и придушу его. Взглянул пристальнее. Он смотрел на меня. На его лице читалась большая усталость. Он смотрел – и видел. У него не было очков ночного видения, у него было нечто другое, какая-то полупрозрачная серая пленка вросла в глазные яблоки. Растение? животное? Несомненно, живой организм. Я долго не мог выдержать такого взгляда. Сполз со стула, свернулся калачиком, уснул.
Стоял ли он надо мной, погруженный в метановые клубы бессознательного, с ножом в руке и невыполненным намерением в серых глазах? Мне приснилось… И я запомнил. Он также забрал у меня часы, поэтому я не знаю, как долго спал. По-прежнему в полусознательном состоянии, потащился наружу, чтобы опорожнить мочевой пузырь. Голова пульсировала болью в ритме горячей крови. Я вернулся и снова заснул. Во второй раз проснулся уже больным – дыхание, тяжелое и хриплое, царапало горло, я с трудом выплюнул из пищевода твердый гной. Прижался лбом к полу.
Больше холода, больше камня, я горю. Он протянул мне в металлической чашке воду. Я выпил взахлеб. Он ушел. Я пытался сесть, но безуспешно, вестибулярный аппарат сошел с ума, меня рвало, я падал плашмя: мокрая от пота рубашка на мокром от теплой сырости Ада полу. Мое собственное дыхание обжигало кожу предплечья. Язык сам приклеился к поверхности выполированного ногами Тойфеля валуна. Меня начал бить озноб, я не мог сдержать дрожи: волны лихорадки и арктического холода сменяли друг друга, пока я не погрузился в беспокойный полусон, неглубокое бессознательное, синусоидально приближающее и отдаляющее меня от реального мира. По ту сторону были сонные видения. Что я помню: Дьявол и его люди-хорусы на склоне холма, вознесенные копья, хорус надо мной, Дьявол надо мной, пронзительный крик, и огонь, горящий в высоком костре, вокруг дикие фигуры, Дьявол стоит и говорит, Дьявол стоит и молчит, Дьявол благословляет, они приносят новорожденных чудовищ, некоторым ломают шею, затем он вскрывает себе вены, а матери пьют. Я шепчу невнятные молитвы, слова которых забываю через минуту. Он садится рядом со мной и поит, кормит; меня рвет зловонной кашей, я давлюсь, наполовину задыхаясь. Он гладит меня по волосам. Я пытаюсь укусить его руку, но я медленнее своего сна, он успевает превратиться в призрака и раствориться в воздухе, прежде чем я обнажу зубы. Крррр. Из меня постепенно вытекала воля, я терял всякое желание, силы даже для отчаяния, я выдавливал из себя последние капли инакомыслия. Оставалось созерцание немощи. Время двигалось скачками. Я один и я с Дьяволом; идет дождь и не идет; барабаны бьют и не бьют; джунгли ревут, джунгли молчат. Что вытянуло меня из-под черного бархата – неестественная тишина Ада. Я проснулся в этой тишине, такой слабый, такой ужасно слабый; на расстоянии вытянутой руки передо мной стояла на полу чашка с водой, поэтому я протянул руку и выпил воду, и это был вопрос жизни. Я чувствовал, как проглоченная жидкость утекает в меня теплой струйкой. Желудок сжался в тугой узел.
Я начинаю двигать телом. Это начало, начало – насколько хватит сил и инерции на продолжение, настолько я передвинусь к крыльцу, но этот импульс вот-вот угаснет, замрет, и мне снова придется начинать. Так обычно движешься к осуществлению: через полужелание, неуверенность, не до конца сдержанные рефлексы, органические подергивания. На локтях и коленях, почти на животе – в пыли. Тишина и тьма. Я выглядываю из-за груды камней. Он присел на корточки над моим рюкзаком, разглядывая вынутые из него и разложенные на заросшем полу крыльца предметы. Дотрагивается до них по очереди, словно пытаясь этими прикосновениями воспроизвести правду увиденного – расшифровать. Но заметив меня, встает, подходит и пинает ногой в висок. Разряд тока пронзает мое тело, унося в следующее видение, окутанное ядовитым шепотом Тойфеля: – Аминь, шваб.
Другой шепот разорвал занавес: – Ещ. – Они засунули мне в рот еду и грязные пальцы. Я подавился. – Ещ, ещ, хорошо ещ. – Хорусы, хорусы, майн Готт, и эти их глаза, и эти их лица, и движения, и речь, кем они были. Сидя на корточках надо мной втроем, они подавали друг другу посуду с водой и едой, деревянные плошки ходили по кругу, все быстрее и быстрее, пока наконец кто-то не поднес их к моему рту, и тогда начиналась литания: – Ещ, ещ, ещ, ещ. Пий, пий, пий, пий, пий. – Пальцы верхних рук, тонкие пальцы нижних рук – на моем языке они были странно солеными. Я также чувствовал запах их мокрой шерсти. Эти трое – самка и два самца – не имели рудиментарных крыльев или хвостов. Я приподнялся на локтях и увидел больше: я находился не на Тойфелевом холме, а в межкорневой колыбели гигантского дендрофунгуса. Темнота надо мной, сплетение его симбиотических конечностей, нависала в нескольких десятках метров. Метановый молот бил вверх по пазухам с гораздо меньшей силой. Они выкрали меня у Дьявола, забрали куда-то – куда? зачем? У них есть причины, теперь они меня кормят, у них определенно есть причины для этого, они определенно что-то планируют, они, хорусы, там, в их головах, в этой темноте за их зрачками, это спокойствие движений – это мысли, это интеллект. – Ещ, ещ. – Не хочу, но организм велит, потому жую и проглатываю гадость. – Да, это его, эт хорошо, – бормочет самка и делает сразу что-то невообразимо чудовищное: гладит меня по голове, как гладил Лещинский. Бессильная ярость потрясает меня; я бы убил, если бы мог. Но не могу, и должен есть, должен пить.
Съел и выпил. Это была не земная пища, определенно она не выглядела таковой и не такой была на вкус; и все же желудок сумел ее как-то разложить, энергия поступала в систему. Я не отравился и не срыгнул непереваренную кашицу.
Я не помню, кто это был: то ли еще Тойфель, то ли уже они во время переезда, когда я оставался без сознания, – но с меня сорвали одежду. И теперь я был голым, у меня остались только ноктостекла на глазах и костный имплантат в предплечье. За мной постоянно следил хотя бы один хорус; когда я засыпал, когда просыпался, когда поднимался – сначала на четвереньки, потом на прямые ноги, – чтобы перекатиться на несколько метров для мочеиспускания или испражнения, когда я пил и ел, уже сам засовывая себе в рот эту гадость. – Яда, – сказал хорус, указывая на серую слизь. – Каса, картоса, клеп. – Я ел все это, и вкус постепенно притупился. Кроме этих не до конца выговоренных ворчаний не было слов; и не было надежды; и не было страха, потому что не было будущего. Я кружил, замкнутый в пространственной петле, в десятке шагов от ствола грибодерева, словно на привязи, пес на цепи, приманка на леске. За пределы этого круга не выбегал даже мыслью, меня ничто не тянуло, не было вакуума для заполнения, не было напора желаний, я ничего не хотел, в лучшем случае того, чего требовало мое тело, но эти желания полностью удовлетворялись. И поскольку я не жил, мне не нужно было ощущать себя счастливым. Я мог сидеть и смотреть в темноту, пока не погружался в теплые мечты, которые, по сути, всегда были просто ретушированными воспоминаниями из прошлого; и тогда я продолжал сидеть и мечтать, хорус сидел рядом со мной, мы невидящим взглядом пялились в вечную ночь, Ад шелестел вокруг водными паутинами, нас облепили красным роем насекомоиды, по нам пробегали тысяченогие стада букашек, мимо равнодушно проходили крупные животные. Часы, дни, пустые слова Блока. Хорус был в каждом сне другим, но всегда одним и тем же: самка, самец, говорящее животное, сказка. Наконец – рано или поздно – я, скорее всего, принял решение, потому что полностью осознанно протянул к нему руку, сжал ладонь, и это преднамеренное прикосновение сформировало его тело: теперь он был реальным. Мокрая шерсть под меховой опушкой, грубая кожа, узловатые мышцы. Эту реальность унаследовали все его преемники; произошла перемена, я услышал тиканье часов, что-то перевернулось. – Кто я? – спросил я. – Сойнце, – ответил он. – Чего вы хотите? – Сваподы. – Они хотят свободы, так они говорят, что значит для них свобода, кто подсказал им это слово, кто заразил, Тойфель, не Тойфель, ведь не мог он против себя самого, но, возможно, он не думал, что они понимают слово «свобода», что значит Солнце, что это вообще такое, кто подсказал им слово, которое они понимают.