Яцек Дукай – Приятель правды. Диалог идей (страница 6)
- Антисемитов, понятно. Таких как я? Рад, что, по крайней мере, некоторые еще могут самостоятельно думать. Потому что, когда подобное случится, к примеру, с историком, затуманитарии тут же вышибут его из ВУЗа. Задавал вопрос – следовательно, подвергал сомнению слова Авторитетов, ревизионист хренов.
- А ты уже забыл, как сам ругал русских, "задающих вопросы" относительно Катыни? Подвергали сомнению польскую версию, так что ты с места своим приговором лишил их и чести, и веры. Жания подвинулась к Теодору, оперла ладони и голову у него на коленях; так она могла заглядывать ему под веки. – Пойми, это культурная зараза. Касается всех. Мы только по-разному реагируем. Только ни у кого нет иммунитета. Моя сказочка сейчас будет про маленького Анджея, который рисовал дерево.
ОКОННАЯ ПРИТЧА № 3: МИФИЧЕСКИЙ ЕВРЕЙ
Про маленького Анджея, который рисовал дерево – рассказ начинается с урока истории. Анджею было пятнадцать лет, почти шестнадцать. Посещал он гуманитарный лицей – не возникай! - посещал гуманитарный лицей классического профиля. С целью развития заинтересованностью прошлым, под конец семестра все получили задание составить собственное генеалогическое дерево, самое малое, на пять поколений назад.
Анджей приступил к работе, просто расспрашивая родителей – речь ведь шла о конкретных данных, а он даже дней рождений дедушек и бабушек не знал. Так что потом пришлось даже к ним поехать, чтобы вытащить от них информацию уже про их дедушек с бабушками. Девичья фамилия бабки со стороны матери была Штейнфельд; этого Анджей не знал. Спросил об этом у нее уже про ее отца с матерью.
Оказалось, что те умерли в Бжезинке[7] в 1943 году. Бабка пошлепала на чердак и вернулась с запыленным сундучком, заполненным пожелтевшими бумагами. Женщины – вечные архивистки рода, тщательно собирающие памятки о том, что уходит. В сундучке были дипломы ее отца, уже не действительные акты собственности, копии свидетельств о рождении, аусвайсы, снимки цвета сепии, края которых были вырезаны в зубчики и волны, письма.
- А вот это твой прапрадедушка, - сказала она, подавая Анджею очень старую фотографию, на которой группка бородатых евреев стояла перед фронтальной частью какого-то здания. Некоторые были в очках, в костюмах; у всех были длинные пейсы. Никто не улыбался, все глядели прямо в объектив. Анджей подумал, что как раз на таких именно темных, потрепанных фотографиях вековой давности герои хорроров вскрывают кровавые тайны прошлого. Предок-вампир, сатанистский культ, довоенный серийный убийца, встающий их могилы в круглую годовщину своей смерти – на этой помятой фотографии. По спине пробежал холодок.
- И кто из них?
- Вот этот.
Второй слева, самый высокий. Анджей придвинул фотографию к глазам. Лицо словно бледное пятно среди более темных пятен, размывается, стирается.
- Можно мне взять?
Бабушка пожала плечами.
- Забирай все. Я и не думала, будто бы для чего-нибудь пригодится. Ты же говоришь, что как раз это вам в школе и задали?
Сундучок он привез домой. Прапрадеда звали Соломоном Штейнфельдом, был он совладельцем стекольного завода. Здание, перед которым был сделан снимок, это – вероятнее всего – и был тот самый завод (разрушенный во время Второй мировой войны). Люди, стоящие рядом с Соломоном – это его сотрудники, другие пайщики.
Ночью, уже в постели, Анджей зажег лампу, подвешенную на полке над головой. Щуря глаза, он присматривался к фотографии. Протянул руку к полке, нащупал лупу. Образ худощавого лица Соломона Штейнфельда плавал пл выпуклому стеклу: узкий нос, темная борода, высокий лоб, глаза – дефекты тени – все еврейское; он глядел на еврея, на прапрадеда, на еврея, на прапрадеда, на стопроцентного еврея. Холодок все так же бродил по коже, губы кривились в выражении удовлетворения – да, да! – начал он мычать под носом, не отдавая себе отчет в этом, пока не услышал собственный голос. Эта фотография – даже если бы пришли и сообщили, что все семейство ему подбросило на Землю НЛО, что папа – американский шпион, что мама – британская герцогиня – этот снимок был лучше. Отложил фотографию, погасил свет. Соломон Штейнфельд стоял теперь над его кроватью, черный костюм, невидимый в темноте, но достаточно вытянуть руку…
Анджей вычерчивал генеалогическое дерево. Программу для этого он скачал из Сети. В программе имелось несколько десятков опций для различных систем наследования, в том числе и опцию под названием
Если бы жизнь представляла собой фабулу ролевой игры, на вхождение в данный класс персонажей ему потребовалось бы разрешение Игрового Мастера, уж слишком много Особых Способностей и слишком высокая Репутация. Еврей – это было захватывающе. Он ведь знал их – из кинофильмов, книг, из телевидения, из того, что говорят люди. Евреи хитроумны. Евреи богаты. Евреи жадны. Евреи интеллигентны. Евреи это самые лучшие врачи, юристы, банкиры. Евреи – самые лучшие. Евреи – самые паршивые, трусы и обманщики, а еще – разрушители. Евреи наиболее творческие в науке и искусстве. Евреи не умеют сражаться. Евреи вот уже полвека громят арабов. Евреи убили Христа. Христос был евреем. Евреи ненавидят поляков. Поляки ненавидят евреев. Евреи правят миром. Я – еврей.
И он начал присматриваться к себе в зеркале, замечая исключительно похожести. Темные волосы – они и вправду были темными, не черными, но если еще мокрыми зачесать их назад… Глаза серые, во всяком случае, наверняка уже не голубые. Нос – мама говорила, что Анджей унаследовал от отца "римский нос", но сейчас было явно видно, что это нос семита. Правда, он мог быть и чуточку поуже… Анджей сжимал себе ноздри пальцами, поворачивался в профиль и анфас. Подбородок – не поднимать. Как только у него высыплется темная щетина, бриться не станет. Так, это лицо; но еврей еще должен быть худым, сутулым, с длинными конечностями, длинными пальцами – в голове вспыхивает икона Эдриена Броуди[8] - у еврея должны быть большие, чуточку выпуклые, постоянно влажные глаза и толстые, мясистые губы (Анджей выдул губы перед зеркалом) и худую шею, ах, и черные брови…
Генеалогические деревья следовало принести в школу уже распечатанными, представить на отдельных листах. Анджей ожидал того дня в горячке, со страхом и надеждой; словно мгновения, когда можно будет, наконец, содрать пластырь с тела, кровавую корку с раны, вырвать из десны прогнивший зуб – с болью успокоительного удовлетворения. Все увидят, узнают, поймут – Анджей еврей, он еврей, это – еврей; Анджей уже слышал эти шепотки в школьных коридорах, видел эти украдочные взгляды, злорадные усмешки в раздевалке. Он кусал пальцы в ожидании.
Урок прошел быстро, презентация генеалогического дерева продолжалась несколько минут; он внимательно присматривался ко всем, только ничего на лицах одноклассников не заметил. Анджей разочарованно уселся на место. Теперь все слушали следующего ученика, рассказывающего собственную генеалогию. Никто особенно на Анджея даже и не поглядел.
Поначалу ему казалось, будто бы они притворяются, что так хорошо со всем этим кроются; но нет. Они явно не сделали выводов из фамилии его прадедов. Что тут было делать? Надо было говорить самому. Сначала коллегам, а уже они передадут новость дальше.
- Вот, узнал, когда делал это дерево. Моя бабка – еврейка, а это именно так наследуется, так что оно выходит, что я – тоже еврей.
- Правда?
- Ага. Штейнфельд, их фамилия была Штейнфельд.
- Да ты что, Анджей Штейнфельд? Серьезно?!
- Называй меня: жид.
Понятное дело, смеялись; для них все было причиной для шуток и издевок, так почему бы и не это? Но прозвище пристало. Когда играли в футбол: - Подавай, жид! – Когда в драке держали за него кулак: - Давай, жид! Давай, жид! – Когда ссорились: - Ну ты и жид блядский! Кратко, звучно, сильно. В Нэте он тоже пользовался ником "Jew". Только для него дело было не в имени или прозвище; так мог прозывать себя любой, а вот он и вправду был евреем, жидом.
Только что-то все время не сходилось; образы не соответствовали друг другу; по миру проходила глубокая трещина, один скрежет накладывался на другой. Анджей заказал увеличить фото, и теперь носил снимок прапрадеда Соломона в бумажнике. Он думал о переходе в иудаизм. Тут вся закавыка была в том, что в Бога он не верил, и притворство в иудейской вере отбросило бы тень фальши на все остальное – а он ведь и вправду был евреем.
Невозможно подогнать мир к себе – остается только самого себя подогнать под мир; по крайней мере, представление к представлению. Анджей запустил волосы подлиннее и зачесывал их назад, покрывая гелем – теперь они казались более темными, а лоб – выше. Упросил родителей заказать ему новый, черный костюм. С тех пор именно в нем он ходил в школу, в черном галстуке и в белой сорочке. Наверняка он выделялся, в этом для него и было дело. Побочным эффектом, который он не предусматривал, стал рост заинтересованности со стороны девушек. Анджей принимал это с мартирологическим спокойствием.