Яцек Дукай – Иные песни (страница 58)
Возницы сменялись на козлах, апоксы могли бежать без передышки несколько дней, без устали и не нуждаясь в сне, их организмы были приспособлены к местному солнечному циклу — а перпетуа мобилиа не уставали никогда. Мчались Луной почти без задержек, драгоценная макина серебряного эфира, сотканная из тысяч искусных орбит, — полоса размытого блеска для глаз лунников, мимо которых они проезжали. Луну покрывала сеть Дорог Госпожи, по шести используемым хребтам естественных жженников и по еще шести, выморфированным из шлаковой ге; сеть тем более густая, чем ближе они оказывались к сердцу антоса Иллеи. Все более плотным становилось и движение на них — но они не снижали скорости. Другие путники уступали дорогу издали видной карете потомка Госпожи. Ибо это было место гармонии, естественного порядка, впечатавшегося в керос столь глубоко, что он наверняка не прописывался уже ни в каких законах. Господин Бербелек только теперь осознал, рядом с кем, собственно, сидит в эфирном экипаже, кому бросил вызов и кто перед ним отступил — воистину согнулся и отступил: Владыка Луны, второй человек на ней после кратисты Иллеи, держатель военной силы, об истинных размерах которой Иероним лишь теперь начинал догадываться.
Меж тем говорили о банальностях, обменивались анекдотами, Герохарис рассказывал историю местностей, которые они проезжали, господин Бербелек — смешные и страшные легенды о Луне, кружащие по Земле. Герохарис несколько раз впадал в меланхолические воспоминания о детстве, проведенном с Шулимой. Он был младше ее почти на сто лет. Она первая взяла его на прогулки в пиросные пущи, с нею первой он ходил под парусом по горячим морям Луны, под ее присмотром подстрелил первого анайреса, ей шептал тайны о своих первых влюбленностях, по ее распоряжению исполнил первый приговор, вырезая сердце какантропа. Они происходили от семени разных мужчин (отцом Шулимы был Адам Амитаче, текнитес псюхе, дедушкой Герохариса — Уракс, арес), но все же побеждала в них морфа Иллеи, и схожесть брала верх.
— Помнишь его? — спрашивал господин Бербелек.
— Кого?
— Ее отца, эстлоса Амитаче.
— Он умер до моего рождения.
— Ах. Ну да. Судьба смертных, возлюбленных богами.
— По крайней мере ты хотя бы предполагаешь, что она его на самом деле любила, — рассмеялся Герохарис. — Спасибо и на том.
— Она его любила, но он —
— Так говорят, — пробормотал Герохарис. — Но, быть может, для кратистосов воистину сильных и эта невозможность становится возможной?
В час Азии в Dies Solis — а Солнце и вправду вставало уже над Луной, обогнав ее в ежемесячной гонке вокруг Земли, — карета миновала Тронный Перевал и съехала на Абазон, центральное плоскогорье, раскинувшееся вокруг Оброненного Моря. От растворенного в его водах пироса высокие волны мелкого моря в солнечном свете обретали бледно-розовый цвет, в ночные же часы — оттенок грязного расплавленного сахара.
На Абазоне раскинулся Лабиринт. Дом Госпожи, печать ее ауры, Город Гармонии, столица Луны, место начала, где она ступила на грунт после Изгнания и откуда ее антос стал распространяться по планете; Четвертый Лабиринт. Земляне могли приметить его на лице Луны как крохотную треугольную мозаику, астрономическую брошь, сплетенную из сотен геометрических линий. Глядя в подзорные трубы, астрологи описывали его виды с дотошной точностью, десятилетиями споря друг с другом о верности этих наблюдений. Ведь Лабиринт не обладал постоянной формой и изменялся во времени; его Форма была условием регулярности, а не конкретным физическим обликом. Это был центр короны Иллеи, ось ее морфы, укорененная в керосе столь сильно и глубоко, что в некотором смысле Лабиринт и был Иллеей — подобно тому, как Чернокнижником отчасти были жуткие геоморфы Уральских гор.
Лабиринт тянулся на двадцать стадиев вдоль берега моря и на пятьдесят стадиев вглубь суши — равнобедренный треугольник светлых огней и дрожащего эфира. Въезжали в него с северо-запада, между рядами ураниосовых мельниц, мелющих лунную пшеницу с северных ферм. Здесь пришлось замедлиться, возница поднял перпетуа мобилиа кареты, апоксы теперь сами влекли эфирную конструкцию. Господин Бербелек осматривал аллеи и площади Лабиринта. Его стены — сгущенные массы огненной растительности, естественные скальные формации, морфинг Земли и Огня; часть Лабиринта лежала под поверхностью Луны. Его стены — еще и огромные сложные макины, подвешенные на паутинах перпетуа мобилиа, светящиеся в небе над Лабиринтом руническими созвездиями, — их обороты детерминируют изменения конфигураций Лабиринта. Так движутся улицы, ручьи прыгают из русла в русло, поляны и династосовые рощи то выходят на свет, то погружаются в тень, целые кварталы то опускаются под землю, то вновь возносятся над Лабиринтом на жженниковых скелетах, вокруг пиросных баобабов завиваются и развиваются спирали воздушных домов, дворцы огненной флоры поворачиваются к аллеям тылами, сами аллеи изменяют направление.
В эту пору здесь полно людей, а возмущения кероса влияют и на морфы пассажиров окруженной толпами кареты. Первый Гиппирес склоняется к господину Бербелеку, левой рукой сжимает его плечо, правой указывая над пламенными гривами апоксов, на центр Лабиринта.
Шум слишком велик, Герохарис говорит громко, прямо на ухо господину Бербелеку:
— Потом я проведу тебя. Не отставай ни на шаг, иначе потеряешься. В карете оставь всю одежду, все предметы, носимые на теле и в теле. Опорожни мочевой пузырь и кишечник. Я дам тебе напиться пуринического гидора; если тебя стошнит перед ней — пусть лучше чистой водой. После получишь шип от розы. Держи его в руке; когда почувствуешь, что теряешь сознание или не можешь думать, сжимай кулак. Кровь — позволена.
— Что я должен?..
— Нет этикета и нет ритуала. Ритуал здесь врезан в керос. Станешь вести себя так, как должен себя вести. Или ты думаешь, что сумеешь хоть как-то ее оскорбить?
— Знаю, что нет. Мы — не люди. Не обладаем собственной волей. Нами управляет их Форма.
— Въезжаем.
Лабиринт не окружают никакие оборонительные стены, ни внешние, ни внутренние, нет границы между городом обычных лунников и садами, дворцами и пещерами Госпожи. Нет ворот, рвов, калиток, дверей, цепей, стражи. Всякий может войти. И лишь от его морфы зависит, какой он выберет путь, о каком пути сумеет помыслить. И ровно настолько же далеко сумеет он пройти кварталами обустроенных садов и обитаемых беседок: до Трех Рынков, где всякий час устанавливается новая цена на любой товар и из рук в руки переходят целые состояния в эфире, золоте и иллеитских табличках; глубже, до лунных академий, укрытых в душных жар-рощах; еще глубже, до жреческих контор, где на тайных языках позабытых культов непрерывно фиксируются данные по хозяйству всей Луны; еще глубже, до жертвенных святилищ, где за символическое либо смертельное пожертвование Госпожа или ее жрецы-текнитесы исполнят — либо не исполнят — просьбу жертвующего; и глубже всего, до сердца Лабиринта, пред лицо Иллеи Жестокой.
— Госпожа.
— Встань.
Встает.
Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать.
— Считаешь?
— Я должен.
— Пойдем.
Идет.
Высоко в небе — освещенная почти наполовину Земля, заслоненная ажурной вечномакиной, медленно вращающейся на наклонной оси над самой серединой Лабиринта.
— Ты выше ростом.
— Да.
Они идут тенистыми рощами. Деревья здесь молодые, низкие, пирос в их листьях и коре горит глубоким багрянцем. По теплой влажной земле ползают черные змеи, десятки вертких тел. Господин Бербелек шагает, вглядываясь под ноги.
— Посмотри мне в глаза.
— Госпожа…
— Посмотри мне в глаза.
Господин Бербелек поднимает взгляд.
— Мне в лицо ты не плюнешь, верно?
Господин Бербелек взрывается смехом.
— Хорошо. В любом случае я не смогла бы посвятить тебе много времени. Поедешь на Обратную Сторону, в Отвернутое Узилище.
— Госпожа…
— Поедешь, мой Иероним, поедешь. Знаешь, для чего она вообще тебя нашла? Для чего перебралась в Европу, для чего вытащила тебя из Воденбурга, вернула к жизни, повезла в Африку? Она писала мне, что если кто-то из людей и сумеет это сделать, то именно ты, тот, кто встал против Чернокнижника и, глядя ему в глаза, невзирая на месяцы, проведенные в его антосе, воспротивился сильнейшему кратистосу Земли. Такие люди тверды, будто алмаз, — и отыскать их еще труднее, чем алмаз.
— Это было не так.
— А теперь сопротивляешься мне. Хорошо выбрала. Смейся-смейся.
— Прости, Госпожа.
— Просишь меня о прощении? Никогда этого не делай.
— Ты слишком красива.
— Ослепила тебя? Распрямись! Ах. Да. Иероним, Иероним. Она писала, что ты не вошел глубже в Сколиодои, не видел их. Ты должен знать, с чем мы сражаемся, с чем ты станешь сражаться. И не со слов; видеть — значит испытать. Выбрось этот шип.
— Я не видел? Кого? Что?
— Адинатосов, Невозможных. Война раньше или позже начнется, планеты сменят орбиты.
— Те люди… Твоя дочь обещала мне головы виновников Искривления.
— Это не люди. Думаешь, что до моего Изгнания на Луне удержалась бы хоть капля Воды, не низринулось бы отсюда к средоточию мира, в свою сферу, пусть бы и самое разреженное облачко аэра? Существует более одного центра, и существует больше, чем единственная Цель. Почитай старых философов: Ксенофана, Анаксагора, Демокрита, — они были ближе к истине.