Яцек Дукай – Иные песни (страница 60)
Гром. Омиксос подстрелил следующего. И снова принялся заряжать кераунет. Его пятипусовый ствол был изготовлен из эфира, что означало непрестанное вращение вокруг оси выстрела, — гиппирои утверждали, что благодаря этому их пули бьют точнее, а красные линии раскаленного пироса в воздухе — куда ровнее.
— Нужно было псов захватить, — пробормотал Жарник. Обернулся к возницам и дулосам, что работали подле поврежденной кареты. — Долго еще?!
— Уже! — крикнули оттуда. — Только лошадей впрячь!
— Ну так чего ждете, мор на вашу голову!
Господин Бербелек видел тех псов, о которых говорил Омиксос. Перед отъездом из Лабиринта, когда чиновник Госпожи провел Иеронима в жар-рощу гиппирои, чтобы выделить ему эскорт в Отвернутое Узилище (еще не знали, что «Уркайа» вернулась из Эра и что Омиксос закончил звездную вахту), господин Бербелек увидел несколько пар пирогаров, бегущих в красном полумраке между стволами огненных дубов и соснясеней. Буркала пирогаров ярились, точно капли расплавленного чугуна, их серая шерсть, испеченная из горячего пепла, позволяла им бесследно нырять в легчайшую тень. Одна пара приостановилась, обнажила клыки (меж ними выстрелил синий огонь), заворчала на Иеронима. Иероним зашипел сквозь зубы. Те отступили. Псы, псы, у меня ведь тоже были псы, я их кормил, охотился в вистульских лесах со сворами благороднейших из гончих, любил псов… Псы! Надя! Могила в лесу и глухой шум Святовидовой зелени — снова все возвращается, — Надя и ее голос, лицо, запах, слова, — а уже почти позабыл, — псы, псы. Господин Бербелек сбежал из рощи.
— Так вот, эстлос, имей в виду, ветераны согласны в одном: адинатосов невозможно описать. Мы долго о том спорили, не думай, будто это меня не мучает, еще как мучает; софистесы объясняли нам, перед нашим полетом в ту разведку за сферу Марса, чтобы мы не поубивали друг друга в невежестве, тогда он еще не был у нас в Узилище, и никто вообще не знал, в чем там дело. Впрочем, мы и до сих пор не знаем, но — ну все, все, все, поехали, вскакивай, эстлос! — но одно о них можно сказать: описать их невозможно. Говорят, эстлос, ты вошел в один из их плацдармов на Земле. Насколько глубоко?
— Пара десятков стадиев. Всего лишь крохотное расстояние по дороге к центру. Но и там все распадается, сплошной хаос Формы, и если сходно нарастает до самого центра… там нечего описывать.
— А разве не поэтому мы и называем их арретесами? — засмеялся Омиксос. — Они не происходят из земных сфер, их невозможно ни помыслить, ни описать под человеческой морфой.
— Но откуда тогда нам знать, что это нападение, что они желают нам зла? Были какие-то явные военные действия с их стороны?
— А по каким признакам ты отличишь здесь войну от мира? Пошлешь герольда в составе посольстве вопрошать об условиях и выторговать цену присутствия? Снаружи арретесовой морфы он останется человеком, ты сможешь его спрашивать и требовать ответа; но, когда он войдет в антос адинатосов, и тем более когда приблизится к ним настолько, что на самом деле сможет их понять, — с кем ты тогда будешь говорить? Кем он вернется? Не вернется. Невозможно одновременно обладать морфой человеческой и адинатосовой. Если их понимаешь, если сможешь сказать, кто они, как мыслят, зачем прибыли, чего хотят, война это или нет, и известно ли им вообще понятие войны, — если ты это поймешь, мне придется сразу же тебя убить.
— Ты преувеличиваешь.
—
— Но можно оставаться и между. Как это происходит с дикарями. Они вскармливают метисов, переводчиков с морфой, растянутой между…
— И ты хочешь сделать то же самое? Воистину этого хочешь, эстлос?
Господин Бербелек не ответил, вспомнив судьбу разбойника Хамиса. Они не знали этого, когда посылали Хамиса вглубь Сколиодои (Иероним не знал — Шулима знала прекрасно), но именно он и был их герольдом, их Попугаем для разговоров с адинатосами. И ушел под арретесову Форму, и вернулся, и рассказал — и что они поняли?
Слишком много еще в Хамисе оставалось антропоморфы, чтобы он сам воистину понял, что увидел; и слишком много в нем уже было морфы арретесовой, чтобы он сумел высказать то, что понять сумел.
— И все же война — всегда война, — пробормотал господин Бербелек. — Они не высадились в Риме, посреди Европы, на Рынке Мира в Александрии, не высадились даже у вас на Луне. Выбирают наиболее отдаленные земли.
— И что это должно означать? Что они не хотят нам вредить или что готовятся напасть скрытно? — вскинулся риттер. — К Шеолу, господин Иероним, ведь в войну превращается уже само их присутствие здесь!
Каким образом кратистосы встречаются и договариваются? Они не встречаются.
Если бы вдруг Чернокнижник решил выбраться проведать своего соседа Святовида, то — какова бы ни была его цель, пусть бы даже он шел в одиночестве, без войска, высылая впереди себя дюжины герольдов мира, — это все равно было бы войной, столкновением Формы с Формой.
Между чужим и чужим может быть лишь насилие.
Понимание — лишь между существами одной Формы.
Понимание — означает победу Формы сильнейшего, приняв которую более слабый ясно и отчетливо уразумеет, почему он был неправ.
— И откуда они, собственно, прилетели?
Омиксос не мог в доспехе хлопнуть себя по бедрам, лишь фыркнул черным дымом.
— Из-за сферы неподвижных звезд. А вот есть ли за ней вообще какое-то «где» и «откуда»? Сие уж пустое развлечение для софистесов.
— Но зачем, зачем они сюда прибыли?
— Ох, да хватит уже, эстлос, может, сам у него об этом спросишь, а? Наверняка он объяснит тебе по-простому, а ты позже перескажешь нам.
Господин Бербелек приподнял бровь.
— Прости, — пробормотал риттер.
Эфировые кареты мчались мерцающим караваном вдоль линии теней от черных статуй. Первоначально каждую повозку влекли четверо апоксов, теперь оставшуюся восьмерку коней поделили таким образом: два, три, три. Статуи изображали различных исторических и легендарных персон из прошлого и мифологии Луны. (Кроме Аллеи Героев, Обратную Сторону пересекала также Аллея Богов, что вела от мавзолея Герокриса Прекрасного; а еще — Аллея Даймонов.) Но статуи мелькали мимо господина Бербелека слишком быстро, чтобы тот успел к ним присмотреться и различить высеченные фигуры. К тому же серебристый блеск ураниосовых макин ослеплял Иеронима, и вся эта покачивающаяся панорама темной Луны — особенно если учесть, что они окончательно покинули сферу солнечного сияния, — сливалась для него в одну шершавую тень: кратер, жженник, кратер, черная пустыня, кратер, пироснище, кратер. Се уже была земля такого сгущения пироса, или, вернее, такого преобладания его над аэром, что, когда б не алкимические перпетуа мобилиа карет, неустанно мелящие огненную атмосферу и овевающие лица пассажиров пуриническим Воздухом, те давно лежали бы на решетках повозок, свернувшись в мученических позах, полузадушенные, с обожженными глотками и легкими, с кровью на губах и в ноздрях. Может, и не гиппирои, но господин Бербелек — уж точно. Конденсация архэ Огня приводила к спонтанным ливням пламени, спадающим по орбитам надлунного ураниоса. Астрометрия тех невидимых эпициклов выжигала на поверхности Луны плоские, стекловидные пироснища, а еще — вызывала гигантские молнии пиросников. Каждые несколько тысяч — а порой и десятков тысяч — лет, когда астрологическая меканика неба приводила к столкновениям, разрывам и наложениям эпициклов ураниоса, накопленный его оборотами пирос самовозгорался в воистину гигантских взрывах — отсюда такое количество кратеров на поверхности Луны и других планет — кратеров таких огромных, как, например, тот, по дну которого они как раз ехали, час за часом; что же это должен был оказаться за огонь!.. Астрологи, богатые дилетанты навроде Антидектеса непрерывно наблюдают за небом, тщательно фиксируя очередные вспышки меж звездами. Из пифагорейской гармонии оных можно с помощью дедукции вывести принципы устройства Космических Часов, а некоторые утверждают, что также — и предвидеть будущие обороты Часов Земли, и даже — узреть Цель, то есть Бога.
Конечно, теперь, после вторжения адинатосовой ауры в земную сферу, часы эти испортились, математика небес прекратила резонировать милыми для человечьего уха звуками.
Господин Бербелек, придвинувшись на покачивающемся кресле кареты под эфирную лампу, обращающуюся под асимметричным зонтом, открыл дневник и принялся выводить. Писал медленно, задумчиво, приподнимая стило, когда колеса попадали на неровности почвы: