Яцек Дукай – Голос Лема (страница 32)

То была часть жизни Шумы, с которой я имел мало общего. Я не присутствовал на уроках — там и без того хватало официальной охраны, чтобы под ногами путался какой-то физиотерапевт, — и лишь издалека наблюдал, как три-четыре раза в неделю по коридорам центра проходит очередная группа учеников. Хотя время от времени они менялись, для меня все они выглядели одинаково — серьезные и робкие, в основном темнокожие, чувствовавшие себя явно стесненно в западной одежде, будто в этом есть что-то неприличное. Они были настолько забиты, что могли даже не знать, кто их учительница. Могло показаться, что они совершенно неопасны.

Я достаю из ящика стола фотографию и смотрю на изображенного на ней мужнину. Все сходится — и ввалившееся, почти полностью черное лицо, и глаза, в страхе смотрящие в камеру, и не застегнутый до конца, криво сидящий вельветовый пиджак.

Через три года после того, как я пришел в группу Барроу, на территорию центра, в то время находившегося в Юте, вторглись террористы. За время пребывания Шумы на Земле это была вторая непосредственная атака, но на сей раз ситуация выглядела опаснее. Вместо прыскающего кислотой сумасшедшего в возрасте далеко за сорок пришлось иметь дело с отрядом примерно из двадцати хорошо обученных и вооруженных молодых мужчин в масках — по сути, с небольшой армией, которая бесшумно перемещалась, прекрасно ориентируясь во внутреннем расположении зданий, и уничтожала каждого, кто оказывался у нее на пути. Они знали сверхсекретные коды безопасности и пользовались украденной картой доступа. И у них был план.

Когда раздался сигнал тревоги, я всего этого не знал. Впрочем, тогда нападавшие волновали меня во вторую очередь — первой моей реакцией было найти Шуму. Помню, как я бежал по коридору, заглядывая в каждую комнату. Сигнал тревоги сводил меня с ума. Шумы нигде не было. Я потянул за ручку последней двери — пусто. Сирена продолжала пронзительно выть. Сбежав по лестнице в подвал, я наконец нашел в путанице коридоров и помещений ящик с переключателями, набрал код на клавиатуре и выключил питание сирены. Наступила тишина.

И тут что-то — может, едва слышный шорох, а может, как мне нравилось думать, шестое чувство следопыта — подсказало мне заглянуть в соседнее помещение. Внутри него, за шкафом со старыми военными делами, я нашел Шуму, близнецов и Кевина Брауна, одного из психологов из группы профессора Гриффина.

— Вы целы? — едва не закричал я.

— Да, — прошептала Шума, бледная, но спокойная. — Нас привел сюда Кевин.

— Хорошая мысль, — я одобрительно кивнул в сторону Брауна. — Но будет еще лучше, если вы покинете здание.

Я знал, что в другом конце главного коридора есть вентиляционная решетка, и единственное, что пришло мне в голову, — добраться до нее.

Подойдя к двери, я выглянул наружу. В боковом ответвлении коридора тянулись продолговатые тени безымянных фигур.

Я попятился, жестом велев Шуме, детям и Брауну снова спрятаться за шкаф. Достав из спрятанной на лодыжке кобуры пистолет, я прижался к стене и снова выглянул в коридор. Их было трое. К счастью, двое стояли ко мне спиной.

В третьего я выстрелил в тот момент, когда он нацелил на меня свое оружие, но я нажал на спуск на долю секунды раньше. Во второго я попал еще до того, как тот успел обернуться. Пуля последнего угодила мне в бок, но следующая вылетела уже из моего пистолета. Третье тело свалилось на пол.

Я тоже упал.

— Ты ранен! — Открыв глаза, я увидел склонившуюся надо мной Шуму.

Я с трудом встал — в любой момент мог появиться еще один враг.

— Заберите мальчиков, — бросил я Шуме и Брауну. — Идем.

Обойдя трупы, мы преодолели довольно большой участок коридора, когда две очередные тени предупредили нас о новой опасности. Моя рана сильно кровоточила, и я знал, что вскоре ослабею. На то, чтобы укрыться или выбрать другой путь, не оставалось времени. Я просто встал напротив них и дважды нажал на спуск.

Мне повезло, и даже очень — никто из них не успел в меня попасть.

Мы пошли дальше. Я чувствовал, как поддерживающий меня до сих пор на ногах адреналин вытекает из меня вместе с кровью. Каким-то чудом я все же добрался до вентиляционной решетки, вырвал ее из стены — выключенная сирена не сработала — и выбрался на другую сторону, а потом помог сделать то же самое близнецам, Шуме и Брауну.

— Дальше… — Я показал в сторону неосвещенной зелени.

Нужно было отойти как можно дальше от здания, но для меня последние метры стали настоящим мучением. Когда на краю парка мы наткнулись на группу вооруженных охранников из центра, я потерял сознание.

Два дня спустя я очнулся в больнице. История покушения к тому времени была хорошо известна. За ним стояла Церковь Второго двойного пришествия, точнее — полтора десятка высокопоставленных священников и самых влиятельных сторонников, которые заявляли, что не собирались никому причинять вреда — напротив, хотели спасти мальчиков и их мать, введя их в лоно Церкви, где мог бы наконец развиться их подавленный божественный потенциал и где им ничто не угрожало бы.

В самом деле? Сомневаюсь. В религиях есть тенденция к почитанию мертвых богов.

Их шпионом в центре, поставлявшим информацию, оказался Тинаше Ивеала, один из беженцев и учеников Шумы.

Я снова гляжу на смотрящие с фотографии испуганные глаза Ивеалы, пытаясь увидеть в них ум и хитрость, которые позволили бы ему подсмотреть коды безопасности и украсть у охранника карту доступа так, что тот не замечал ее отсутствия весь день. А может, ум ему вовсе не требовался? Может, хватило отчаяния? Дочь и тяжелобольная жена Тинаше Ивеалы гнили в африканской тюрьме; деньги от Церкви Второго двойного пришествия должны были пойти на их освобождение, взятки для охранников и чиновников, завышенные выплаты для организаторов нелегального бегства в рай западной цивилизации.

Я никогда не говорил с Шумой о предательстве ее ученика. Мы вообще почти никогда не затрагивали тему событий того вечера. Однажды, несколько месяцев спустя, уже в другом центре, на другом конце страны, мы сидели вместе перед телевизором, и Шума, переключая с пульта каналы, наткнулась на репортаж о Церкви Второго двойного пришествия.

Церковь основал некий Эд Никас, канадец с греческими корнями, еще тем памятным летом, когда человечество ожидало посадки объекта Мюррея. Естественно, тогда она еще называлась не Церковью Второго двойного пришествия, а Церковью Ноябрьского конца, ничем особенным не выделяясь среди десятков других подобных религиозных групп, возникавших в то время по всему миру. Однако четырнадцатого ноября, в тот день, когда корабль вышел на орбиту, случилось необычное — Эд Никас умер. Он не покончил с собой, не был убит другим членом своей организации, хотя таких случаев было немало. Никас, здоровый мужчина в расцвете сил, умер естественной смертью, что подтвердили несколько независимых врачебных экспертиз. Таким образом, у Церкви — быстро соответственным образом переименованной — появился первый пророк и мученик, а также слава, которую та использовала для своего послания человечеству.

— Бог наконец приходит ко всем людям, а не к одному народу и не к жителям какой-то определенной территории. Он нашел способ обратиться ко всем жителям Земли сразу…

Какое-то время мы слушали, как на экране телевизора молодая рыжеволосая женщина восторженно вещает о важнейших истинах веры Церкви Второго двойного пришествия.

— Все это ни к чему… — загадочно вздохнула Шума.

И тут, сидя рядом с Шумой, которая снова сменила канал и теперь смотрела середину «Чужого», я вспомнил, что в начале нашего знакомства она рассказывала мне, как разные специалисты учили ее языку.

— Только представь себе, — говорила она, и в ее глазах вспыхивали огоньки. — Продолговатое лицо, запавшие веки, меланхоличный взгляд, узкие бледные губы… и он корчит какую-то физиономию. Сжимает губы, двигает их уголками и так многозначительно при этом смотрит… Я думала, с ним что-то случилось, может удар, хотя тогда, конечно, я такого слова не знала. И что оказалось? Он мне радость показывал! Улыбку и веселье!

Радость, любовь, добро — о том, чтобы научить ее эти понятиям, позаботились другие. Горе, ненависть, зло — этому ее научила жизнь.

Сидя на диване рядом с Шумой, глядя, как от Чужого в панике убегает экипаж «Ностромо», и воспроизводя в памяти сцену, в которой Шума подшучивает над учителем, я вдруг затосковал по свободе и доверию, когда-то бывшему между нами. После покушения в поведении Шумы чувствовались холод и отстраненность.

Думаю, она начала догадываться.

— Она утверждает, что не знает больше ничего сверх того, что уже рассказала, — сообщил Джон Барроу во время нашей первой встречи. — Я ей верю, но тем более боюсь того, чего она не осознает.

— Не понимаю.

Барроу потянулся к чашке с кофе, но передумал и снова поставил ее, не сделав глотка.

— Я долго над этим думал, собственно и сейчас думаю, просто не могу перестать… В один прекрасный день на Землю садится космический корабль, внутри — рожающая женщина… Что-то это должно значить. Просто должно. Я проанализировал все варианты, почти рассчитывал вероятности… знаю, невозможно… но я… Впрочем, неважно, — он махнул рукой. — Важно, что я уверен — рано или поздно что-то… что-то случится, не знаю… в ней пробудится нечто чуждое, которое сейчас спит… А может, произойдет нечто иное, невообразимое. Нечто… страшное. Мы должны быть к этому готовы и в случае чего, — он достал из кармана пистолет и подвинул его по столу ко мне, — действовать соответственно.