Яцек Дукай – Голос Лема (страница 34)

Он мог не продолжать.

— Церковь Второго двойного пришествия, — с отвращением процедил я.

Случившееся два года назад покушение нисколько не повредило Церкви. Напротив, каким-то непонятным мне образом ее популярность и значение возросли. Она стала влиятельной и уважаемой организацией, наполовину религиозной, наполовину политической. На последних выборах в конгресс ее представители без труда получили несколько мест.

— Церковь Второго двойного пришествия, — повторил я. — Я понимаю, что содержание Шумы и мальчиков — немалая нагрузка для агентства. Средства, люди… Но — отдать их им? После того, что случилось два года назад?

— Это все пустые рассуждения, — отрезал Холл.

Взглянув на его лицо, я понял, что о продолжении дискуссии не может быть и речи.

Все началось несколько недель спустя. Сперва были фотосессии.

Две первые удались на славу. Мальчики выглядели так естественно, насколько вообще было возможно: они смотрели спортивные передачи по телевизору, объедались спагетти, играли в теннис и занимались на тренажерах. Третья же оказалась катастрофой. Ее результатом стали полтора десятка тщательно поставленных, но вполне обычных фотографий — и одна, сделанная случайно во время перерыва, изображавшая Уилла и Боба, которые сидели, вернее, полулежали на раскладных стульях. Их глаза были закрыты, ноги вытянуты, пальцы поднятых рук сплетены на затылках. Прожектор, который несколько мгновений назад помогал подчеркнуть естественность поведения мальчиков, освещал их почти горизонтальным снопом света, отбрасывая на пол две длинные резкие тени в форме крестов, роль поперечных перекладин в которых играли закинутые за голову руки.

Именно эта фотография обошла весь мир, вызвав сенсацию.

Уилл и Боб, однако, не собирались легко сдаваться и перешли ко второму этапу своего плана — интервью.

Состоялось лишь одно — и не более. Мальчики ждали вопросов об их повседневной жизни, интересах, планах и мечтах. Но спрашивали их совсем о другом.

— Мать рассказывала вам об отце?

— Отце?

— Да, вашем отце.

— Нет… Хотите, я вам кое-что покажу? Я принес тетради, в которые мы вклеивали фотографии любимых спортсменов…

— Это все очень интересно, но все-таки вспомните — мать никогда не упоминала о вашем отце? Даже словом?

— Вы что, в самом деле не знаете? — В голосе мальчика прозвучали раздраженные нотки. — Матери неизвестно, кто наш отец.

Раздражение близнецов росло. Под конец от их любезности не осталось и следа.

— Некоторые называют вас Началом и Концом. Кто из вас кто? — спросил журналист.

— Я — Конец, а он — Начало, — сказал один из братьев.

— Ты… то есть?

— Уилл, — с деланой вежливостью представился он. Второй брат в разговор не вступал. — Или Боб. Уилл, Боб, Конец, Начало — не все ли равно?

На этом все и закончилось. Следующие встречи с журналистами отменили.

У меня сложилось впечатление, что результат, как выразился Холл, «прощупывания почвы», не удовлетворил агентство. Но больше всего расстроены были, естественно, мальчики. Похоже, они и впрямь рассчитывали, что их затея удастся, верили, что смогут жить обычной жизнью, за стенами центров. Мне было тяжко смотреть на их разочарование.

Задействовав несколько винтиков в большом военно-политическом механизме, частью которого я был много лет, я убедил несколько человек сделать вид, будто они ничего не замечают, дал на лапу кому надо и устроил так, чтобы раз в месяц в центр пускали двух доверенных девушек — потребовавших за это доверие и дополнительный риск, связанный с «чужими», плату в несколько раз выше обычной ставки. Они проводили ночь с близнецами.

Со временем настроение близнецов значительно улучшилось — наверняка благодаря визитам девушек, но мне также казалось, что они смирились с судьбой. Жажду к учебе они, однако, утратили, перестали заниматься и спортом, хотя продолжали смотреть футбольные матчи по телевизору. Больше близнецы почти ничем не занимались. Они погрузнели, даже будто постарели. Иногда, когда я смотрел, как они, одетые в широкие фланелевые рубашки и просторные штаны, сидят на диване — две одинаковые груды жира, водящие параллельными взглядами за мячом на телеэкране, — мне казалось, что в семнадцать лет они ушли на пожизненную пенсию, и, когда я увижу их в следующий раз, в их волосах появятся седые пряди, а на руках — старческие пятна.

Такое положение дел мало кому мешало. Лишь в глазах Шумы блестели слезы, когда она смотрела на изменившихся сыновей. Она часами просматривала старые фотографии и видеозаписи, на которых Уилл и Боб, юные, смеющиеся и полные жизни, играли на качелях, которые раскачивал Джон Барроу, или, чуть постарше, играли со мной в мяч на миниатюрном стадионе в центре в Айдахо.

Я проснулся весь в поту. Мне снова снился тот же сон.

Вижу озеро, в глади которого отражается круглая луна. Из воды выныривает Шума. Ее кожа блестит от влаги. Нагая, она садится рядом со мной на траву.

— Не думала, что получится, — говорит она.

Вздохнув, она подставляет лицо луне, точно так же, как в любой летний день поступают на пляже сотни загорающих женщин. Только на них падает солнечный свет, а не холодный, отраженный серебристым шаром. Ее жест кажется мне милым и трогательным. Я понимаю, что, если этой ночью Шума меня кое о чем попросит, я соглашусь.

И она просит.

— У меня есть еще одно желание, — шепчет она, склоняясь надо мной.

На ее губах — вкус звездной пыли; тело гладкое, как поверхность космического вакуума. А потом, когда все заканчивается, мы падаем на траву. Лежим в тишине, вслушиваясь в собственное дыхание, постепенно возвращающееся к обычному ритму. Протянув руку к отброшенной в сторону куртке, я достаю из кармана пистолет и стреляю Шуме между глаз.

А затем просыпаюсь в смятой, мокрой от пота постели, с горьким привкусом во рту.

Так же, как сегодня.

Сон этот отчасти правдив.

Шума очень любила плавать. В закрытых центрах в ее распоряжении имелся лишь бассейн, да и то не везде. Но, если такая возможность была, она могла плавать часами. Я знал, что ей очень хотелось когда-нибудь искупаться в настоящем озере — в ее положении это было недостижимой мечтой. Она упомянула об этом лишь однажды, но я запомнил, и как-то раз в середине жаркого лета, которое мы провели в маленьком и тесном центре в Колорадо, когда я случайно услышал, как охранники говорят про ремонт системы безопасности, мне в голову пришла безумная идея.

Похоже, у меня слабость к недостижимым желаниям — я сам ношу в сердце мечту, которая никогда не исполнится.

Внутреннюю систему мы преодолели с помощью моей карты доступа, а потом попросту вскарабкались на стену и спрыгнули на другую сторону. Тревога не сработала — внешнюю систему отключили на всю ночь.

Мы сели в мой давно отслуживший пикап. Всю почти двухчасовую поездку Шума молчала, сжавшись в комок на сиденье, словно боялась, что ее в любой момент может кто-то узнать. Честно говоря, я тоже этого боялся.

Она расслабилась, лишь когда мы добрались до места, а когда погрузилась в черную будто смола воду, к ней вернулось обычное хорошее настроение: она радовалась как ребенок, смеялась и плескалась, покрывая рябью поверхность озера.

Выйдя наконец на берег, Шума села на траву рядом со мной, нагая и слишком счастливая, чтобы испытывать неловкость. Ее вьющиеся волосы распрямились от влаги, дыхание участилось. Она подставила лицо луне.

— Я могла бы остаться тут навсегда, — сказала она.

Посмотрев на часы, я вслух выругался.

— Пора возвращаться.

Возвращение в центр прошло без проблем. Короткая летняя ночь постепенно сменялась бледным рассветом, но внешняя система по-прежнему не действовала.

Мы никогда не говорили о той ночи — словно наша тайна была столь велика, что нам приходилось скрывать ее даже друг от друга.

Так что сон этот отчасти правдив.

И от этого только хуже.

За окном было еще темно, но я отбросил одеяло и пошел в ванную. Холодный душ слегка меня взбодрил, но я знал, что последствие сновидения — странное чувство нереальности — будет сопровождать меня большую часть дня. Так бывало каждый раз.

Одевшись, я сменил постель и лишь затем посмотрел на часы, на которых не было и пяти. И все же я решил выйти из здания, немного подышать свежим воздухом. По пути подумал о кофе, но, вместо того чтобы свернуть в небольшую общую кухню, неожиданно для себя самого набрал код доступа и прошел через дверь, отделявшую жилое крыло от дневного. Пройдя по длинному коридору, вдоль которого тянулись пустые в это время залы, я перешел в следующее крыло, потом еще в одно, поднялся по лестнице, преодолел несколько десятков метров пустого коридора и наконец оказался у цели — в той части здания, где находились кабинеты начальства, перед автоматом, варившим лучший кофе во всем центре.

Я уже собирался нажать кнопку (черный двойной без сахара), когда послышались шаги, и я спрятался за кофемашиной.

— …так же, как восемнадцать лет назад. Сигнал, эхо, все иные параметры, только теперь их больше, намного больше, — возбужденно говорил незнакомый голос.

— Невероятно, — я узнал характерную хрипотцу Роберта Бека, нашего главного физика и заядлого курильщика. — Когда зарегистрировали в первый раз?

— В несколько минут после полуночи. Мне сообщили час назад, и я сразу…

Они прошли мимо. Вскоре их голоса и шаги стихли.