Яся Белая – Выкупи меня (страница 18)

Конечно, Глеб с ней. Но и сестре здесь делать нечего. Да и я хочу навестить Алёну.

— Мне не нужна помощница, — говорю, а девушка почему-то пугается. — Но вот подруга и соратница — вполне. — Протягиваю руку. — Ника.

— Хлоя, — отзывается она.

— Какое красивое имя! — признаюсь честно.

— У тебя тоже! — смущённо улыбается она.

— Давай поедем навестим твою сестрёнку.

Хлоя мотает головой:

— Не получится. Мы просто не выйдем отсюда — там везде люди Ресовского. И у них приказ не выпускать тебя. — Она вздыхает. — И знаешь, лучше бы я их не драконила на твоём месте. Аристарх Иванович с утра злющий был.

Ну да, всё время забываю, что я теперь — бесправная вещь, купленная для определённого рода утех.

Сникаю.

Мне хотелось повидать Глеба. Спросить, когда похороны Вадьки. Проводить любимого в последний путь (надеюсь, хоть в этом мне не откажут?). Узнать, нашёл ли он ублюдков, которые стреляли в Вадима, чтобы понять, кого из псов Ресовского мне опасаться особенно. В том, что за убийством моего возлюбленного стоит муж — даже не сомневаюсь. Ресовский уже грозился как-то, что в моей жизни других мужчин, кроме него, не будет.

Странно, но я почти убеждаю себя в этом. Ведь, если положить руку на сердце, то кроме вчерашнего вечера и вообще самой ситуации с нашей женитьбой, Ресовский не вёл себя плохо по отношению ко мне. И мог ведь не выкупать… Мог бы наказать, уступив тому извращенцу, или Драгину… Но не отдал. Значит, в нём есть хорошее. А если так — то…

Нет! Так могу дойти до того, что начну его оправдывать! А это будет подло по отношению к Вадиму.

— Где она?! — мои размышления и споры с самой собой прерывает появление женщины, которую правильно было бы назвать гром-бабой. Мало того, что она высокого роста, так ещё и весьма внушительных объёмов во всех местах. И не будь одета дорого-богато, то походила бы и вовсе на базарную хабалку. Ярко-чёрные — должно быть, из-за того, что краска наносилась на седину — волосы взбитые в высокую причёску. Большие губы накрашены кричаще-алой помадой. Но при всём при том её лицо хранит следы былой, весьма яркой и замечательной красоты. Такой же, как у Аристарха.

Окинув меня презрительным взглядом, женщина (а теперь у меня нет сомнений, что передо мной — свекровь) распахивает дверь и указывает длинным наманекюренным ногтем:

— Прочь! Убирайся из жизни моего сына, нищебродка!

Хлоя, наблюдающая за этой картиной, вжимается в кресло, едва ли не сливаясь цветом лица с его светлой обивкой.

А в меня вселяются демоны.

Встаю, выпрямляюсь во весь свой рост — ничтожный по сравнению с её — упираю руки в бока и чеканю:

— Не вы сюда меня приводили, не вам и выгонять!

Раздаются аплодисменты.

Оборачиваюсь — из смежной комнаты, той самой, в которой есть пожарная лестница, — выходит Ресовский. Он становится рядом со мной, приобнимает за плечи, притягивает к себе, целует в волосы и говорит ей:

— Именно так, мама. Ника — моя жена. И если ты хочешь, чтобы ушла она, уйду и я. Помнишь, ты всегда сама говорила, что супруги, как ниточка с иголочкой — куда один, туда и другой.

Свекровь фыркает, поджимает губы:

— Ты матери условия ставишь, щенок? — пышет гневом эта дама. — Вот, полюбуйся, что про твою красотку в сети пишут. Этой шлюхи не будет в моём доме!

Она быстро водит пальцем по экрану своего айфона, потом поворачивает гаджет к нам. И я с ужасом вижу себя в том жутком платье на подиуме аукциона.

Закрываю лицо руками.

Аристарх поворачивает меня к себе и прячет в кольце рук, а сам отвечает:

— Во-первых, это отель, а не твой дом, мама. Во-вторых, у нас такие ролевые игры. Кому какое дело? Нас заводит, правда же, Никуля?

Мотаю головой, рассыпая медь своих волос по чёрной дорогой шерсти его пиджака.

— Вот видишь, мама. Ты просто консервативна и отстала от жизни. — Потом обводит взглядом присутствующих — мать, Хлою и говорит: — Оставьте нас, нам с Никой нужно… доиграть. Вчера у нас не закончился один раунд.

Свекровь фыркнув, а Хлоя — тенью, всё-таки покидают комнату, а Аристарх резко распахивает полы моего халата.

Вспыхиваю, потому что под ним я лишь в тонких кружевных трусиках.

— Что ты собираешься делать? — пугаюсь я.

После вчерашних слов, что я ему омерзительна, после его грубости сейчас мне меньше всего хочется контакта с ним. Особенно — физического.

Но мне никто не спрашивает.

Губы Ресовского кривятся в улыбке:

— Собираюсь закончить начатое и взять, наконец, своё.

С этими словами он хватает вопящую и брыкающуюся меня и тащит на кровать…

Однако на покрывало, которое успели сменить и очистить от пожухлых лепестков, опускает почти нежно. Вжимает мои запястья в подушку и целует — жадно, голодно. Губы, подбородок, шею, плечи…

Мне вовсе не больно, даже приятно — что уж лукавить. Приятно, когда такой мужчина, как Ресовский, желает тебя столь сильно. Но я всё равно отвожу глаза, скулю, не отвечаю ему…

Аристарх отстраняется, тяжело дыша. Выглядит, как безумный, — глаза горят, зрачки расширены, волосы всклочены. Садится рядом, на край кровати, отворачивается, горько вздыхает и спрашивает:

— Ты сильно любила его?

— Кого? — не понимаю я. Тоже приподымаюсь, сажусь за его спиной, тяну на себя одеяло.

— Вадима, — глухо роняет муж. — Ты звала его всю ночь.

Не оборачивается, прячет пальцы в волосах.

А меня пронзает — значит, ночью всё-таки был он: обнимал, успокаивал.

— Да, любила, — зачем врать? — Только… моя любовь его не спасла… Да ты и так знаешь…

Часто моргаю, глаза щиплет.

Зачем он вытягивает из меня то, что ранит? То стыдом, то болью? Что за утончённый садизм.

Хотя, судя по поникшим плечам, ему и самому несладко. Горько хмыкает в ответ на мои слова и произносит всё так же тихо:

— Наверное, он был очень хорошим, если его любила такая девушка, как ты.

— Очень, — соглашаюсь. — Только я не была хорошей. Как ты уже понял.

Ресовский оборачивается, берёт мою ступню — она помещается в его ладонь — подносит к губам и целует.

Такая нежная, интимная, чистая ласка…

— Ты — лучшая на земле, — говорит хрипло.

Поднимает на меня глаза, в которых я читаю невысказанное: «И прости за вчерашнее».

А ведь ничего дурного он, по сути, не сделал. Я и сама себе противна в том воспоминании — пьяная, похотливая, виснувшая на едва знакомого мужчину… И понимаю — то он сказал ей, не мне. Ей, чтобы она никогда больше не появлялась — отвратительная, гадкая, грязная.

А я… Я — его жена, его богиня. Во всяком случае, сейчас он именно так смотрит на меня.

— Как бы я хотел быть любимым тобой, — усмехается грустно. — Чтобы ты звала меня по ночам.

Пожимаю плечами — извини, ты не с того начал, чтобы получить любовь. Её не строят на фундаменте чужого горя.

— Ты купил меня, — напоминаю ему. — Дважды. Зачем тебе мои чувства? Ты и так можешь всё взять…

Он мотает головой с грустной улыбкой:

— Не могу. Это сломает тебя. А я… хочу, чтобы рядом со мной была солнечная девочка. Чтобы она смеялась. А не сломанная кукла с разбитым взглядом.

Находит мою ладонь в коконе одеяла, сжимает.