Яся Белая – Укротить Волкодава (страница 2)

– Ах, Марусенька, – воркующим тоном произносит он, заправляя ей золотистый локон за маленькое ушко, – если бы дело было только в деньгах. Наша сладкая принцесса никогда не бывала за чертой Округа без охраны. Не когда не ходила по другим микрорайонам. И не в курсе, конечно же, что оборотни захватывают всё большие территории. И бесчинствуют там так, что ей лучше не знать…

И это обо мне! В третьем лице! Когда я здесь! Бесит!

А оборотни?

– Папа, ты же сам говорил, что у нас Договор.

– Договор… – грустно усмехается он. – Его, доченька, подписали ещё со старыми кланами. С теми, кто прошёл Войну и на своей шкуре испытал, что ссорится с людьми не стоит. Но Война закончилась тридцать лет назад, и выросло новое поколение. Злое, обиженное, жаждущее взять реванш.

– Но… – перехожу с личного на глобальное – так меньше вспенивает гневом, – они ведь не проиграли. В колледже, на лекциях по истории нам говорили, что Договор обоюдный. Люди и оборотни пришли к соглашению.

Отец не отвечает, только тяжело вздыхает.

– Ты ещё многого не знаешь и не понимаешь, Дарушка, – говорит он. —Хорошо, скорее всего, в том Округе, где находится твоя школа, оборотни соблюдают Договор, но это не значит, что кто-то из них не захочет тебя себе. Из того, что я знаю об оборотнях, они как раз предпочитают девушек твоего типа… И? Что потом? Утащит тебя в своё логово, прощай твоя флористика. Будешь волчат рожать. Каждый год по волчонку. А если наиграется и выгонит, я, конечно, приму тебя назад даже с незаконнорожденным ребёнком, – он, наконец, отрывается от созерцания мамы и поворачивается ко мне, и я замечаю печаль в его глазах: – но зачем тебе, Дарушка, искалеченная жизнь?

Фыркаю и даже подпрыгиваю на месте:

– То есть, принять твой вариант – это не искалечить себе жизнь?

Вообще папа начал разговор с того, что сын его друга – некого Владимира Петровича Тихомирова; известного дипломата, между прочим! – попросил моей руки.

Ну да – в моей семье так говорят «незаконнорожденный ребёнок», «попросил руки» – будто мы не в двадцать первом веке живём.

– И что? – отозвалась я тогда, чувствуя, как в груди вскипает волна негодования и протеста.

– Я дал ему своё согласие, – буднично отозвался отец.

– Феерично! – возмутилась я. – А моим согласием ты не подумал озаботиться?!

– Дарина! – строго сказал отец. – Ты выйдешь за него. И точка.

– Папа! – кипела я. – Ты веком не ошибся?! Сейчас девушки не выходят замуж по воле отца! Сейчас выходят по любви и взаимному согласию.

– А ты – выйдешь, – с нажимом произнёс отец, выделяя слово «выйдешь». – К тому, он порядочный, офицер, сын уважаемых интеллигентных людей и давно любит тебя.

– Твой порядочный что – педофил? Как давно он любит меня? Мне только девятнадцать!

Вначале моей тирады папа поморщился и бросил на меня взгляд из серии «чтоб я таких слов от тебя не слышал!», но потом – смягчился:

– Два года. С тех пор как увидел тебя на выпускном.

– На выпускном?! Он что – то же со мной в школе учился?

Поморщила лоб, силясь вспомнить какого-нибудь Тихомирова из параллели.

– Нет, она уже давно не школьник, просто заезжал тогда за двоюродной сестрой.

– И сколько же лет этому не-школьнику? – спросила я, холодея.

– Тридцать один… – глухо произнесла я. Мне поплохело, и я неуклюже плюхнулась на стул.

Вот это папа называет – не искалечить жизнь?

И теперь смотрю на отца в упор, сверлю взглядом.

– Да, – без тени сомнения говорит он, – мой вариант – «не искалечить». Дарина, – голос отца наполняет нежность, он сжимает мамину руку, как бы призывая её в свидетели, – я очень люблю тебя. И, поверь, никогда бы не отдал тебя мужчине, который искалечил бы тебе жизнь. Но в порядочности Кирилла и его чувствах к тебе я уверен.

– Ах, так! – вспыхиваю я. – Ну вот и выходи за него сам!

Мать откладывает журнал и поднимается из кресла:

– Ты как с отцом разговариваешь?! – её идеальные брови сходятся к переносице.

Мама, несмотря на свои пятьдесят пять, по-прежнему тонкая, стройная, подтянутая. Иной молодой фору даст. И хотя она невысокого роста (этим я – в неё пошла), особенно на фоне высокого и широкоплечего отца, сейчас выглядит величаво и грозно, как богиня.

Отвожу взгляд и сглатываю колючий комок (я люблю смотреть на родителей, когда они вместе – как символ мужчины и женщины, созданных друг для друга). Мне не хочется грубить маме, у неё сердце, ей нельзя нервничать, но…

Я сражаюсь за свою свободу и право выбора. Поэтому тоже гордо вскидываю голову, вскакиваю со стула и говорю:

– Разговариваю, как считаю правильным. А вы тут форменный тоталитаризм развели! Никакой свободы воли!

– Доченька, Дарюшка, – тут же смягчается мама (не умеет она долго быть строгой, слишком нежная и мягкая, поэтому и мужа себе выбрала, за которым – как за каменной стеной), – мы же добра тебе хотим.

– Добра?! – кричу я. – Выпихивая замуж за человека, который старше меня на двенадцать лет!

– Ничего, – поправляет мама, – Стёпа, – любящий взгляд на папу, —старше меня на десять лет. И ничего, прожили душа в душу.

У меня на глаза наворачиваются злые слёзы – как они не понимают?! Как они могут лишать меня того, что было у них самих?!

– Мама! Вы же поженились по любви! Ты же сама говорила! – достаю последний и самый важный аргумент.

Взаимная любовь – то, что удерживает вместе маму с папой вот уже тридцать пять лет. То, что позволяет им светиться, когда они просто находятся рядом друг с другом. На моей памяти они даже не ссорились ни разу. Взаимная любовь – то, о чём я так мечтала для себя, любуясь родителями всю свою сознательную жизнь.

Мама улыбается:

– Ты тоже полюбишь Кирилла. Твой отец прав – он очень хороший мальчик.

Ага, а вернее дядя в тридцать с хвостиком!

– Похоже, вы знаете об этом Кирилле больше, чем я! А замуж мне выходить предлагаете!

– Познакомитесь, – обнадёживает отец, – не завтра же в ЗАГС.

– А когда? – вырывается у меня.

– В субботу.

И тогда я впервые ругаюсь при родителях матом. Потому что цензурных слов у меня не хватает.

Сначала мать с отцом смотрят на меня шокировано, потом мама хватается за сердце (я давлю в себе порыв кинуться к ней), да и не успеваю, потому что отец, бережно усадив её в кресло и прошептав в волосы: «Держись, Марусенька, я сейчас!», подлетает ко мне, хватает под руку и тащит в мою комнату.

По пути нам попадаются наши управляющий, Игорь Викентьевич (ну да, у нас ведь не дом, а целая усадьба) и главная горничная, Нина Дмитриевна. Они взволновано интересуются, что случилось?

– Она, – отец встряхивает меня, как куклу, а я смотрю на него зло, – под домашним арестом. Чтобы никто не смел выпускать!

Игорь Викентьевич и Нина Дмитриевна козыряют ему:

– Так точно, Степан Михайлович! Будет сделано!

Предатели!

Даже они! Люди, которые с детства носили меня на руках!

Отец же буквально зашвыривает меня в комнату, закрывает дверь и запирает её на ключ!

Я бьюсь, ору, молочу кулаками дорогое дерево:

– Это произвол! Родительская тирания! Я буду жаловаться! Я в соцсетях напишу!

– Я уже позаботился об этом, – спокойно отзывается отец из-за двери. – Интернета у тебя не будет до субботы. И телефона тоже. А потом – пиши, что хочешь и где хочешь.

Ах, так!

Ну, ничего, у меня есть ещё козыри в рукаве.

– Я покончу с собой! Ты забыл, что тут – второй этаж! Я выброшусь из окна.

– Выбрасывайся, – всё тем же ледяным тоном отзывается мой любимый родитель, – сама же потом на всю жизнь калекой останешься.