Яся Белая – Сны Персефоны (страница 8)
Я засыпаю прямо на маленьком диване в прихожей Афининой квартирки, до гостиной так не добираюсь. Подруга заботливо укрывает меня и не беспокоит.
И вот теперь, проснувшись, обнаруживаю на столике, приютившемся у дивана, кофе и бутерброды. В квартире тихо, лёгкий сумрак, и только слышно, как тикают на стене старинные ходики. Но они не могут сказать, закончился ли сегодняшний сумасшедший день или уже начался другой? Сколько времени я проспала?
***
…помню, как медленно возвращались звуки. Как кричал сын, осторожно встряхивая меня:
– Мамочка, мама, ты в порядке?!
А я могла только плакать и шептать:
– Сынок… ты ранен… сынок…
Он ловил мои руки, заглядывал в глаза:
– Это пустяк, царапина, осколком задело. Главное, что ты не пострадала, мамочка! – и прижимал к себе, как великую ценность, которую совсем недавно мог потерять.
Мой взрослый сын. Мой защитник. Мой герой.
Потом прибежали Прометей и Афина. Тей подхватил меня на руки – я ещё не могла идти, а Афина скомандовала Загрею:
– Обопрись на меня.
Мы уже выбрались в коридор, когда сын вскинулся, вспомнил:
– Макария!
Меня посадили прямо на пол, и все рванули в соседний отсек, который, судя по прорехам в стене, пострадал куда больше нашего.
***
Макария, глупая девчонка, у неё в крови приносить себя в жертву. Наверняка кинулась на тех, кто устроил этот беззвучный погром, не позвав на помощь и не соизмерив силы.
Маленькая «блаженная» смерть. Вся в отца. Нельзя быть дочерью Геракла и не лезть в гущу событий, сломя голову. Она принесла себя в жертву мне (как будто мне когда-то приносили человеческие жертвы!), чтобы её братья Гераклиды победили ненавистного Эврисфея, потребовавшего от их отца совершить двенадцать подвигов.
С улыбкой Макария взошла на костёр, чтобы
«Ты не приняла мою жертву, Владычица?»
В глазах – разочарование и удивление.
«Я не принимаю таких жертв».
«И что же мне делать теперь? Я ведь не умерла…»
«Значит, найдём тебе работу в Подземном мире, – вмешался в нашу беседу Аид. – Потому что вернуться на поверхность ты уже не сможешь».
Макария тогда изрядно приуныла.
«Но как же я смогу выполнять какие-либо обязанности, я же не богиня?»
Аид даже поперхнулся: божественных дел он ей поручать явно и не собирался.
А Макария между тем продолжала:
«Мой отец, конечно, сейчас вознесён на Олимп и причислен к сонму бессмертных, хотя и был всего лишь человеком».
Я поняла, к чему она клонит. Но Аид осадил нахалку раньше:
«У нас не Олимп, мы бессмертие не раздаём».
Девушка понурила голову:
«Ну вот… А я так хотела быть полезной смертным. Когда Танатос прилетает к ним, они пугаются и рыдают. Я бы рассказала, что умирать можно с улыбкой. Умирать, принося себя в жертву за тех, кого любишь», – патетично заявила Макария, вздёргивая веснушчатый носик.
Аид хмыкнул:
«Прямо блаженная смерть».
«Именно! – обрадовалась она. – Я бы приходила к детям, к старикам, к тем, кто жил праведно и для других. Я бы улыбалась им, и они умирали бы счастливыми».
Аид опёрся щекой о кулак, внимательно разглядывая её. Я не по-владычески ёрзала на троне: мне слишком нравились рассуждения Макарии, и я уже готова была упрашивать мужа, когда он произнёс:
«Знаешь, блаженная, а в этом что-то есть».
«Царь мой, – робко вставила я, – мы не можем возложить на неё такие заботы. Она, как сама заметила, не богиня. Для этого нужно быть или в родстве с богами, или хотя бы… – я поймала суровый взгляд мужа и проглотила окончание фразы: – …спать с ними».
Аид решил по-своему.
«Всё просто – мы её удочерим».
Я хотела вставить: а как к этому отнесётся Загрей? И как вообще я могу быть матерью или хотя бы опекуном девушки, которая на вид моя ровесница? Но Владыка уже поднимался с трона и протягивал мне руку. Он всё решил, просчитал последствия, а значит, я не стану возражать.
Прямо там, в зале, где судили тени, мы объявили Макарию нашей дочерью. И мир принял наше решение, и согласился с возложенной на неё миссией, будто одобрив осознанный выбор.
Как только обряд удочерения завершился, к Макарии вернулись краски жизни – перламутром разлились по плечам серебристо-каштановые волосы, озорные искры заблестели в огромных карих глазах, а пышные губы сделались алыми. Тоненькую фигурку окутало невозможное в Подземном мире сияние.
Так Макария обрела бессмертие (первая из всех – в аиде, а не на Олимпе) и теперь несла людям блаженную смерть.
А я всё думала: кто же она – трава без корней или успешно прижившийся на дикой почве нежный росток?
Кстати, Загрей был только рад сводной сестрёнке – Макария, несмотря на довольно серьёзный божественный удел, который выбрала сама, отличалась весёлым и беспечным нравом.
А с годами я стала замечать – сын начал смотреть на неё не только как на подругу юношеских проказ, но и как на весьма привлекательную девушку. Правда, он стеснялся своей внешности, считая себя едва ли не уродом.
…и вот теперь он, бледный и растерянный, несёт её на руках, всю в потёках ихора. Она прерывисто дышит, ослабевшие тонкие руки свисают вниз, словно поникшие крылья. Сын кладет девушку возле меня и не просит, скорее, требует:
– Спаси.
Я ведь ученица Пеана и Асклепия21 – умею врачевать. И я пускаю в ход всё своё умение.
Макария приходит в себя, обнимает нас с Загреем и плачет:
– Я не успела… они так быстро…
Загрей вытирает ей слёзы, заглядывает в карие глаза, полные мягкого тёплого света, и спрашивает:
– Ты их видела?
– Смазано… Чёрные тени… Так быстро…
И я понимаю, почему Загрей подбирается и по-отцовски сжимает губы в узкую полоску: кто-то был настолько быстр, что за ним не уследила даже Богиня Смерти, а ведь их с Танатосом считают самыми быстрыми.
Вскоре появляются Афина и Прометей с каким-то предметами, похожими на голыши, мерцающие зелёным цветом. Тей выглядит озабоченным, трёт пальцами светло-русую бороду, сверкает пронзительно-голубыми глазами.