– Точнее, Скрижаль Мироздания, – мягко поправили её. Говоривший выступил из-за кафедры, и Персефона смогла его рассмотреть.
Молодой – лет тридцати пяти по меркам смертных, высокий – почти, как Аид, стройный и весьма изящный, несмотря на бугрящиеся мышцы гладкого тренированного тела, этот бог являл собой образец утончённой и одухотворённой красоты. Его узкие бёдра охватывала белая схенти19 и широкий золотой пояс. Светлая полоска ткани резко контрастировала со смуглой кожей. Тёмно-рыжие короткие волосы слегка взъерошены, а в золотисто-янтарных глазах, опушенных длинными каштановыми ресницами и подведённых синими стрелками, светились лукавство, ум и лёгкая печаль.
– Позволь тебе представить, моя Весна, – начал Аид, – старинного приятеля. Тот, книжный червь и зануда.
Тот улыбнулся и вернул шпильку:
– Сказал повелитель мертвяков.
Затем перевел взгляд на Персефону, и она заметила, как в его глазах мелькнуло искреннее восхищение.
– Я много слышал о твоей красоте, царица, – с лёгким поклоном сказал он, – но теперь с уверенностью могу сказать: нет слов во всех языках мира, чтобы описать твою несравненную прелесть.
Несмотря на пафос комплимента, Персефоне он оказался очень приятен, она раскраснелась и ослепительно улыбнулась ему. Но когда – испугавшись, не перешла ли грань в своём кокетстве – бросила взгляд на мужа, к удивлению, не увидела в его глазах искр ревности. И скоро поняла почему.
Послышались лёгкие шаги, и в зал вошла девушка. Тоненькая, изящная, стройная, словно драгоценная статуэтка. По её узкой спине струились чёрные волосы, отливающие серебром и перламутром, нежная кожа имела лёгкий золотистый отлив, а глаза – чернильная синева. Высокий лоб перехватывал обруч, на котором, словно диковинный цветок на тонком стебле, вздымалась звезда.
Простые белые одежды дополняли образ и ничуть не портили нежной красоты. Она подошла и встала рядом с Тотом, вежливо поклонившись гостям.
Тот положил узкую длиннопалую ладонь на плечо девушки и представил:
– Моя жена Сешат. Вот кто настоящая зануда.
Несмотря на эти подначки, Персефоне казалось, что она попала к старым добрым друзьям. Среди блестящих обитателей Олимпа Персефона всегда чувствовала себя так, будто оказалась в комнате со стигийскими чудовищами, надевшими маски красавцев и красавиц. Все юлили, интриговали, строили козни и ненавидели друг друга, скрывая ненависть за высокопарными фразами высшего придворного этикета и ослепительными улыбками.
От Тота и Сешат Персефона не ждала подвоха.
Аид приобнял её за талию и сказал:
– У моей жены сегодня день рождения. Можешь ли сделать ей подарок и позволить выбрать книгу в твоей библиотеке?
Тот повел рукой:
– Все полки в твоём распоряжении, прекрасная царица. Сешат поможет тебе.
Богиня Письменности мягко взяла Персефону под локоть и повела вглубь библиотеки. Богиня Весны поняла – от неё сейчас вежливо избавились, но она не обиделась. Пусть Аида сюда и привело дело, но он показал ей удивительный мир, и сердце юной богини переполняла благодарность.
– Какие тексты интересуют тебя, сестра?
От Сешат веяло мудростью старинного фолианта, а голос её походил на шелест страниц.
– Я хочу знать, может ли зародиться жизнь среди мрака и небытия?
Сешат улыбнулась:
– Жизнь и рождается из них. Посмотри.
Тонкий палец указал наверх, и Персефона взглянула на хрустальный свод библиотеки. Там, в абсолютной космической тьме, притягиваясь друг к другу, спрессовываясь, округляясь, крутились частички пыли. Пройдут миллиарды лет – и она станет планетой, на которой потекут реки, вырастут леса, взметнуться горы. И всё это явится из мрака и небытия.
Но Сешат всё-таки подвела Персефону к одной из полок и достала объёмный свиток.
– Вот, надеюсь, это поможет тебе, сестра. – И прижала узкую ладонь к плоскому животу Персефоны.
Та густо покраснела и тихо проговорила:
– Спасибо.
Ей так редко доводилось произносить это слово.
– Мне нужно вернуться к записям, если ты не против, – сказала Сешат, указывая на высокое бюро, где были разложены папирус и письменные принадлежности.
Персефона кивнула, уселась в кресло в углу, развернула свиток и… потеряла счёт времени.
Сешат мягко коснулась плеча и сообщила, что Аид спрашивал её, потому что им пора уходить.
Персефона поднялась, свернула свиток и направилась к выходу.
Но Сешат остановила её:
– Ты должна приложить ладонь сюда, – она указала на панель на стене, где был изображен большой круг и пять кругов поменьше, – чтобы унести эту книгу.
– Но разве это не подарок? – удивилась Персефона.
– Подарок, – подтвердила Сешат, – но книги любят учёт.
Персефона послушно прижала ладонь к панели, ощутив кожей приятное тепло.
Но вдруг стена, которой она коснулась, полыхнула красным.
– Что это значит? – слегка испугалась Богиня Весны, спешно отдергивая руку.
– Библиотека не распознаёт тебя. В тебе две сущности, две богини. Она не знает, кому из них мы отдаём книгу – Коре или Персефоне.
– И что теперь делать? – она с сожалением посмотрела на свиток. Неужели придётся его оставить?
– Идём к Тоту.
Тот быстро нашёл решение:
– Объединить, – сказал он, – Богиню Весны с Владычицей Подземного мира. Какие будут версии?
– Богиня Подземной Весны, – предложил Аид, глядя на неё чернотой космоса, в которой мерцали звезды. – Она умудряется выращивать розы в аиде.
Эту её новую ипостась Вселенская библиотека распознала и приняла.
Они вернулись домой, и пока Аид отлучился, бросив «Сюрпризы не закончились», Персефона забралась на кровать и погрузилась в чтение. Да так и заснула.
Проснулась от аромата. На столике у кровати лежала серебристо-чёрная роза. Она пахла тонко, чуть терпко и немного сладковато. На бархатной подушке красовалась… корона Владычицы. Из червленого серебра, на котором, как капельки крови, блестели рубины. Такой же рубиново-красный хитон из воздушной мерцающей ткани лежал рядом. Его украшали серебряные ленты, по которым выгибались изящные веточки, вышитые вишнёвым шелком.
Так мир и его хозяин признали её своей царицей в полной мере.
– Мамочка, куда тебя унесло? – Загрей присаживается на корточки возле моей кушетки и заглядывает в глаза.
– В плаванье по реке воспоминаний, сынок, – говорю и потягиваюсь, понимая, что заснула и отлежала себе всё на свете.
– Как ты относишься к тому, чтобы немного перекусить? – лукавым отцовским тоном интересуется он.
– Сугубо положительно, – отзываюсь я, – если только речь не идёт о нектаре и амброзии.
– Помилуй, – он закатывает глаза, – разве я могу предлагать такое родной матери? Только пицца, только хардкор!
Он подаёт мне руку, я встаю, мы успеваем сделать всего пару шагов к столу, как раздаётся… вернее, ничего не раздаётся. Наоборот, все звуки вмиг исчезают. Хотя с потолка летит штукатурка, искрит аппаратура, что-то кричит мой сын. Он увлекает меня на пол, накрывает собой. И какое-то время мы лежим так в абсолютной тишине, и я не слышу даже собственного дыхания.
Загрей шевелится, что-то говорит мне, а я вижу, как по его впалой щеке течёт ихор20. Стираю душистую жидкость и чувствую, как изнутри вздымается что-то могучее, хтоническое и очень тёмное.
Нет, убивать может не только чудовище. Убивать может и мать, защищая своё потомство. И я убью, только бы понять – кого…
Сон третий: трава без корней
Женщина уныло брела по пустынной равнине, едва переставляя ноги. Земля кругом высушена и покрыта трещинами. Кажется, будто это льдины весной. Вот-вот почва вздыбится, пойдёт земляными валами, сметёт то, что есть на поверхности – путницу в грязных рваных одеяниях.
Её волосы – некогда огненно-рыжие – сейчас выгорели и сбились, ярко-зелёные глаза потускнели и слезятся. Кожа похожа на пергамент – тонкая, изжелта-бледная, в пятнах и потёках сукровицы. Губы растрескались, как почва под её босыми израненными ступнями.
Женщина не знала, куда она идёт. Просто двигаться – вошло в привычку: без цели, без смысла, в никуда. Она не помнила ни своего имени, ни того, кто она. Она не помнила дом, и был ли он у неё вообще.
Ветер хлестал заношенными лохмотьями, в которые превратилась её одежда, и катал мимо неё шары из сухих пожелтевших растений. Женщина провожала их пустыми глазами, чувствуя странное родство. Она тоже – перекати-поле, трава без корней.
Иногда, ложась прямо на выжженную мертвенную землю и заворачиваясь в драный холщовый плащ, она желала умереть, чтобы её бессмысленное странствие закончилось. А иногда – упорно брела дальше.
