Яся Белая – 8 марта, зараза! (страница 46)

Но прежде чем комната начинает наполняться вооружёнными людьми в тёмной форме, успевает снять пальто и укутать меня в него от посторонних глаз. И я тону в его тепле, в его запахе, в его заботе.

Он обменивается рукопожатием с высоким полицейским и говорит:

— Я забираю её. Все допросы завтра.

Тот согласно кивает и сообщает, что внизу ждёт скорая.

Гектор поднимает меня на руки, завёрнутую в кокон, и идёт к выходу.

Коля верещит нам вслед:

— Что ты, сука, не сказала, что он — ментяра поганый?!

Я только улыбаюсь и обнимаю своего спасителя покрепче.

— Значит, ты не и не уезжал? — спрашиваю, когда мы уже оказываемся на лестничной площадке.

— И да и нет. До полицейского участка я всё же доехал.

— И когда ты понял, что надо действовать и как?

— Когда узнал, что ты беременна. Просчитать дальнейшее развитие событий было несложно: ты скажешь мужу о деньгах, он захочет их себе. Такую жесть, как случилась, я, конечно, представить не мог. Когда ты закричала — у меня чуть рассудок не помутился. Если бы ребята не удержали, я бы не только дверь вынес, весь этот клоповник по кирпичику разобрал…

— А те слова… — сглатываю, прикрываю глаза, — про самолёт и то, что дальше я сама?

— Это был урок, Алла.

— Жестокий урок, — говорю я, глотая слёзы, так как снова накатывает воспоминание о жуткой безнадёге.

— Уроки должны быть жестокими, Алла, — он целует меня в висок, — чтобы записываться на подкорке.

— И чему он учил? — меня слегка отпускает, потому что меня надёжно и нежно прижимают к груди.

— Ответственности, моя сладкая, — тихо говорит он, — за слова и поступки. Учил думать о последствиях. И тому, что если жжёшь мосты, не пытайся строить их вновь.

И ещё тому, домысливаю невысказанное, что тот, кто любит, всегда будет на твоей стороне и подумает о последствиях за тебя, если ты пока не умеешь. И сейчас я только рада, что Гектор нарушил данное мне обещание.

Прижимаюсь к нему ещё сильнее, цепляюсь за лацканы пиджака, судорожно вздыхаю и спрашиваю, то, что мучило с первой минуты, как он ворвался в квартиру, выбив дверь.

— Так ты вернулся для того, чтобы провести эту операцию и поймать его с поличным? — не могу сейчас даже произнести имя того существа, которое последние три года считалось моим мужем.

— Не только.

— А для чего ещё?

— Слышала о таком поверье: люди всегда возвращаются туда, где что-то забыли?

— А ты здесь что-то забыл? — повожу рукой, показывая на дом, из подъезда которого он меня выносит.

— Да, Алла, тебя.

4(7)

… Меня помещают отдельный бокс в лучшей клинике областного центра. Здесь почти маленькая квартирка, разве что нет кухни, но зато отдельные душевая и санузел.

В первый день, напичканная успокоительными, я почти всё время сплю. Помню, что засыпала, подсунув под щёку ладонь Гектора. А другой рукой он нежно гладил меня по волосам, вытирал слёзы, которые не желали останавливаться, целовал следы от верёвки, которая буквально пожгла мне кожу.

Но когда я просыпаюсь — его нет рядом.

Только букет цветов — изящный бело-свело-зелёно-голубой — и записка на чёрном картоне серебряной пастой: «Отъеду по делам. Поправляйся. Твой Г.А.»

Подношу записку к губам, целую, вдыхаю запах его пафюма, оставшийся на бумаге, любуюсь на цветы. Их уже поставили в вазу, на столик падают бело-голубо-мятные ленты. Всё тонко, продуманно, по-асхадовски.

Я вдруг вспоминаю, как мы выбирали букет для моей мамы. Гектор замучил флористов тем, что называл все растения, которые мы выбирали, по-латыни. Девчонок натурально трясло. Сижу, смотрю на подарок и улыбаюсь до ушей.

И снова плачу.

Дура! Какая же я дура!

Как я могла не замечать такую любовь и такого мужчину рядом? Идиотка! Я ведь могла и вправду потерять его навсегда.

Представляю себя на его месте — смогла бы я простить, если бы он ушёл к другой женщине. Вот прожил бы с ней несколько лет, даже не вспоминания обо мне? Смогла бы? И сама себе отвечаю — нет.

А принять женщину с чужим ребёнком, ни разу не упрекнув? Снова — нет.

Так почему же его? Его, а не себя, я считала монстром?

Всплывают мамины слова: «Прощает тот, кто сильнее» Видимо, я слабачка. И как же хорошо, что Гектор оказался сильнее, мудрее и умеющим любить. Искренне, не требуя ничего взамен, от всей души.

Реву ревмя от стыда, раскаяния и благодарности.

Чтобы было, если бы вчера он послушал меня? Где бы сейчас была я? Выжила бы вообще?

Глупая, глупая Алла!

В дверь вежливо стучат, я размазываю слёзы, спешно провожу рукой по волосам — чёрт! расчёска, наверное, в ванной, а я сейчас — растрёпа-растрёпой. Входит молодой мужчина с цепким проницательным взглядом. Представляется следователем по особо важным делам. Мы долго беседуем.

Гектор — монстр? Я жила с монстром! Вчера Коля сам чистосердечно признался в таких вещах, что волосы становились дыбом. Оказывается, они с бабушкой уже давно промышляли тем, что обирали девиц. Бабулька сдавала квартиру какой-нибудь лохушке-понаехе, вроде меня, а потом — в дело вступал Коленька, охмуряя девушку. В результате всё заканчивалось плачевно для последней — Коленька устраивал истерику, что ему срочно нужны деньги, девушки переводили последнее, а то и вовсе влезали в долги. А потом — через Юру — бедняжек сплавляли в подпольные бордели. Мне повезло больше. У меня были слишком большие деньги, и так просто я с ними не расставалась (меня спасло нежелание влезать в средства Гектора), вот и пришлось жениться и окучивать меня более тщательно. Эх, злая я, такую продуманную аферу Коле с его бабулей сорвала.

Выболтали горе-партнёры и то, что телефоны, которыми они торговали, были не поддержанные, а контрафактные. В общем, наговорили себе на серьёзный срок. Запись, которую сделал Гектор, тоже присовокупили к делу. Его вообще много хвалили и восхищались, и я краснела от гордости за него.

Едва следователь уходит, начинается обход.

Доктор — строгая женщина средних лет — серьёзно смотрит на меня.

— У вас сильнейший нервный стресс. В вашем состоянии — это плохо. Нужны покой и, желательно, положительные эмоции.

Киваю, заверяя, что отрицательных впереди больше не предвидится.

После обеда успеваю заснуть.

Просыпаюсь от поцелуев.

Гектор сидит на краю моей кровати — а она здесь широкая — и смотрит на меня.

Тянусь к нему и… замираю.

Имею ли я право касаться теперь? Нужна ли ему? Униженная, чужая, почти изнасилованная, грязная…

Он решает мои сомнения сам: осторожно перехватывает запястье, обвивает рукой талию, заставляя прогнуться, как стебелёк на ветру, и впивается в мои губы — голодно, требовательно, почти зло…

Я с жаром отвечаю ему, боясь только одного — этот поцелуй закончится, и он оттолкнёт меня.

А мне… мне так не хватало этих сильных изящных пальцев, что удерживают сейчас моё запястье крепко, но при этом нежно. Этих жадных поцелуев. Этой власти его надо мной.

Мужчина хочет и берёт, женщина отдаётся и принимает.

Да, хоти и бери. Я приму и отдамся.

Если нужна…

Кажется, я снова плачу.

Гектор отстраняется, вытирает мне слёзы.

— Сладкая, ты чего? — спрашивает взволновано. Я прячу лицо у него на груди, прижимаюсь, желая слиться с ним в единое целое. Не могу надышаться его запахом — всегда сложносоставным, ярким, изысканным.

— Ничего, просто поняла, как сильно скучала по тебе.