Ясунари Кавабата – Цикада и сверчок (сборник) (страница 97)

Видя это, я в который раз подумал, что мне следует избавиться от своей дурной привычки.

«Все равно я тебя вижу».

«Но не всю же».

Ее голос был нежен и игрив. Мне полегчало.

– Что-нибудь не так?

– Нет, все в порядке. Правда, все в порядке.

Она опустила рукав – ее напряженное лицо говорило о некотором усилии, которое понадобилось ей, чтобы встретиться со мной глазами. Я отвернулся. Передо мной был океан.

У меня была дурацкая привычка: смотреть человеку прямо в глаза. Многие ощущали от этого неудобство. Я и хотел бы избавиться от этой манеры, но мне становилось не по себе, если я не видел лицо собеседника. Но мне всякий раз делалось ужасно стыдно, когда я обнаруживал, что мое обыкновение осталось при мне. Я оправдывался тем, что эта привычка выработалась, наверное, после того, как родители умерли, и мне пришлось жить у чужих – и потому я только и делал, что пытался понять, чем грозят мне эти незнакомые лица.

Однажды я углубился в размышления о том, когда же все-таки появилась у меня эта привычка. То ли тогда, когда я еще жил у себя дома, то ли тогда, когда мне уже пришлось жить у людей. Найти ответ я не смог.

Я отвернулся от девушки. Океанский берег был освещен осенним солнцем. Этот свет пробудил во мне детские воспоминания.

После смерти родителей я прожил вместе с дедом в деревне почти десять лет. Дед был слепым. Многие годы подряд он сидел в одной и той же комнате, на одном и том же месте. Перед ним стояла жаровня с углями – он мерз. Дед сидел, обратившись лицом к востоку. Постепенно разворачивался к югу. И никогда – к северу. После того, как я обратил внимание на манеру деда поворачиваться только в одном направлении, я ощутил настоящее беспокойство. Я просиживал рядом с дедом часами, но никогда не видел, чтобы он повернулся к северу. Словно электрическая кукла, которой положено через каждые пять минут поворачиваться только направо, дед смотрел только на юг. Это было немного скучно и немного жутко. Юг – это свет. И даже слепому юг кажется чуть светлее. Так мне казалось.

Потом я забыл о деде, а сейчас вспомнил снова – как он поворачивался к солнцу.

Мне хотелось, чтобы дед хоть раз повернулся к северу, и потому – ведь он был слепым! – вышло так, что я изо всех сил вглядывался в его незрячие глаза. И заключил, что привычка смотреть в глаза брала начало с тех дней, когда я жил еще в родном доме. Я приобрел ее не в ту пору, о которой мне не хотелось вспоминать. Теперь я мог совершенно спокойно пожалеть себя – вот и все. Открытие наполнило меня радостью – я был готов пуститься в пляс. Тем более что в этот момент я так хотел преподнести себя той девушке наиболее благоприятным образом.

«Я уже привыкла, но все равно немного стесняюсь».

Эти слова прозвучали как разрешение снова посмотреть на нее. Наверное, она хотела также сказать, что мои манеры показались ей вначале несколько странными.

Теперь я мог посмотреть на нее просветленным взглядом. Девушка слегка покраснела, глаза ее были хитрыми. «Теперь с каждым днем мое лицо будет казаться тебе все менее незнакомым. Так что беспокоиться не о чем», – сказала она по-детски.

Я засмеялся. И ощутил прилив нежности. Она и дед связались в одно целое. Мне захотелось выйти на залитый солнцем океанский берег.

Немощный сосуд

Антикварная лавка располагалась на перекрестке. Перед входной дверью на тротуаре стояла фарфоровая статуя бодхисатвы Каннон ростом с двенадцатилетнюю девочку. Когда мимо проезжали трамваи, стеклянная дверь дребезжала, вместе с нею дрожала и статуя. Каждый раз, когда я проходил мимо лавки, мне становилось не по себе – а вдруг упадет и разобьется?

Однажды мне приснился сон…

Статуя вдруг покачнулась и стала падать. Я хотел поддержать ее, но неожиданно руки Каннон отделились от туловища и обняли меня за шею. Я отскочил – было что-то жуткое в оживших вдруг руках безжизненной статуи и в холоде ее фарфоровых объятий.

Каннон беззвучно падает и разбивается на мелкие кусочки.

И тут, непонятно откуда, появляется Она и, присев на корточки, торопливо собирает разлетевшиеся во все стороны блестящие осколки фарфора. Пораженный Ее внезапным появлением, я пытаюсь что-то сказать в свое оправдание – и просыпаюсь.

Я попробовал истолковать свой сон.

«Так же и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом…»

В то время мне часто вспоминалась эта фраза из Священного Писания. Слова «немощный сосуд» всегда ассоциировались с чем-то сделанным из фарфора. И еще: таким немощным сосудом была для меня Она.

Действительно, девушка – это нечто легкобьющееся. Что для нее любовь? Саморазрушение – можно ведь и так сказать.

В моем сне – не собирала ли Она торопливо свои собственные осколки, свое собственное, вдребезги разбитое тело?

Женщина в огне

Воды озера слабо мерцали вдали. Будто затхлая вода старого пруда с лунным отблеском на ней. На том берегу неспешно горел лес. Куда бы ни достигал взгляд, всюду был огонь. Пожар в горном лесу. Пожарная машина красиво отражалась в воде. Она была похожа на игрушечную.

Склон горы был черным – по нему поднимались и поднимались люди.

Воздух – прозрачен и словно слегка подсушен.

Полоска города под горой казалась потоком огня.

…Она отделилась от группы людей и стала спускаться. Спускалась только она одна.

Стало как-то немыслимо тихо.

Я видел, как она шла прямо в море огня. Мне стало не по себе.

И в этот момент я вдруг ясно услышал, как разговариваю с ней. Впрочем, она молчала.

– Зачем ты спускаешься? Ты хочешь сгореть?

– Нет, я не хочу умереть. Но в западной части города твой дом. Поэтому я направляюсь к востоку.

Черная точка ее фигуры будто полоснула мне по глазам, залитым пламенем. Я открыл глаза. Потекли слезы.

Мне стало понятно, почему она не хотела идти туда, где был мой дом. Пусть она думает все, что ей угодно. Меня же пронзила догадка. Мне, без всякой связи с этой женщиной, хотелось думать, что пусть ее чувства ко мне охладели и она вроде бы никакой любви не ощущает, но где-то в глубине у нее осталась капелька любви. Можно было посмеяться над моими чувствами, но мне тайно хотелось, чтобы все обстояло именно так.

Да, это было видение. Но разве я действительно полагал, что в ее сердце не было ни капельки сострадания?

Видение – это мои чувства. Ее чувства, данные мне во сне – это ее чувства, которые взрастил я. И пусть даже во сне не было страсти и торжества любви…

Мне стало одиноко и грустно.

Пила и роды

Уж и не знаю как, но я понял, что это Италия. На вершине холма – палатка, словно сшитая из полосок парашютного шелка. Над ней развевался колеблемый майским морским ветром флаг. Внизу, под горной зеленью, было голубое море (похоже на побережье в Идзу с его горячими источниками). Внутри палатки – сооружение, похожее на телефонную будку. То ли билетная касса в порту, то ли будка таможенника. Но на самом-то деле я только что получил в окошечке огромный денежный перевод. Желтая картонная коробка оттягивает левую руку. Я чувствую, что там деньги. Рядом со мной стоит женщина в самом обычном черном платье. Она обращается ко мне с вопросом. Я знаю, что это японка, но я только смотрю на нее, поскольку с итальянским я, кажется, не в ладах.

Что было потом? Я переношусь в свою родную деревню в Японии.

В саду крестьянского дома с резными воротами собралось человек десять зрителей. Все они – мои старые деревенские знакомые, но после пробуждения я не могу вспомнить их имен. По неведомой мне причине я должен сойтись с этой женщиной в поединке.

Перед тем, как выйти сражаться, мне хочется помочиться. Но вокруг люди, я не могу достать то, что нужно. От этого мне становится неуютно. И вот я уже вижу себя с обнаженным клинком и сражаюсь с той женщиной. И вот я, видящий все это, страшно пугаюсь.

– Тот, кто увидел свой призрак, себя самого и своего двойника, должен умереть.

Тот, другой я, ощущает, что женщина вот-вот убьет его. Ее оружие похоже на пилу. Это меч, но только он напоминает пилу с широким полотном – такой валят огромные деревья.

В какой-то момент я забываю, что мне надо помочиться, соединяюсь со вторым «я», мы скрещиваем мечи. Каждый раз, когда я отражаю удар диковинного и такого экзотического оружия, мой меч вгрызается в ее. И тогда ее меч рассыпается в прах и тут же становится настоящей пилой. Ясно слышу: «Вот так пила была явлена миру!»

Странно, но этот поединок привел к изобретению пилы. Хоть на кон поставлена моя жизнь, я расслабляюсь и вижу поединок так, как будто передо мной прокручивают кино.

И вот наконец я падаю посреди сада и зажимаю ногами полотно пилы – женщина не может вырвать ее, я торжествую.

– Я только что родила и потому ослабела.

Да-да, конечно. Низ живота у нее безобразно отвис.

Я вприпрыжку лечу по прибрежной дороге, вьющейся вдоль скал (похоже на то место, где горячий источник в Юдзаки на побережье в Кии). Я бегу, чтобы увидеть ее ребенка. Младенец спит в пещере на мысу. Запах прибоя похож на зеленых светляков. С прекрасной улыбкой на устах женщина говорит: «Родить ребенка – это так просто». Светлая радость охватывает меня. Я обнимаю ее за плечи и говорю:

– Скажи ей об этом, обязательно скажи!

– Скажу! Скажу, что родить ребенка – это так просто!

Теперь раздвоилась уже женщина. Она сказала, что скажет ей же, которая находится неизвестно где.