Ясунари Кавабата – Цикада и сверчок (сборник) (страница 132)

Он хотел было уже вернуться в комнату, но тут послышалась танцевальная музыка. Настало время чая, но ни один из постояльцев не покинул свой номер. В холле уже зажгли электричество. Через окно он увидел одну-единственную вальсирующую пару. Управляющий гостиницей и старшая горничная… Платье было узко этой полноватой женщине. Танцевали они плохо.

Он покинул веранду, лег, подложив локоть под голову, и заснул. Открыв глаза, он услышал, как ветер метет по саду опавшие листья. Стеклянные двери скрипели. Приближался осенний тайфун.

«Как там этот чахоточный? Успела ли вернуться его жена?» – подумал он с беспокойством. Он хотел было уже позвонить им, но почувствовал, как откуда-то из самой глубины осени на него смотрят глаза. Он ощутил, как страстно и жарко он любит ее.

Благополучные роды

С давних времен будущие роженицы надевают бандаж в «день собаки». Дело в том, что собачьи роды проходят намного легче, чем у людей. Сам я не раз помогал принимать собачьи роды. Новая жизнь – вещь хорошая. Каждый собачник прекрасно знает, что рождение щенят и первые месяцы их жизни доставляют истинное наслаждение. Но в прошлом году у меня было два трудных случая – пришлось изрядно помучиться. Речь идет о короткошерстном терьере и колли. В обоих случаях это были первые роды.

Третий щенок терьерихи задохнулся, так что ветеринару пришлось доставать четвертого щенка щипцами. Двух первых щенков и мать удалось спасти. С колли возникли еще более серьезные проблемы. Дело в том, что роды задерживались. Прошла неделя, десять дней – ничего. У собак это случается довольно редко. Я никак не мог заснуть, ожидая схваток каждую ночь. Я позвал двух ветеринаров и даже своего приятеля – акушера. Они устроили консилиум: есть ли надежда, что щенки родятся живыми, стоит ли делать операцию. Ну и так далее. В конце концов решили делать кесарево сечение. Мать перенесла операцию вроде бы хорошо, но умерла в ту же ночь. Семь щенков в ее утробе уже наполовину разложились.

Мой ущерб от неудачных родов составил более тысячи иен. Но это даже и не так важно. Колли была словно избалованная дочка. Она не отходила от меня, даже когда мне приходилось засиживаться за полночь за письменным столом – клала морду мне на колени. Она не оставляла меня в одиночестве даже в туалете. Поэтому с ее смертью мне сделалось как-то не по себе, и я съехал из своего дома в Сакураги. Это заставило меня подумать о том, что, несмотря на столь значительные достижения в акушерстве, с собачьими родами дело обстоит не так уж и хорошо.

Теперь предстояли вторые роды у терьерихи. Когда около одиннадцати вечера она стала разгребать солому в своем ящике, я сразу понял, что она разрешится от бремени нынешней ночью. Я как следует накормил ее овсянкой с яичным желтком и приготовил все необходмое: гигроскопическая вата, ножницы, струна, спирт… Ее ящик стоял рядом с моим рабочим столом. В эту ночь жена постелила себе рядом с ящиком и легла прямо в верхней одежде. Собака так привыкла, что жена всегда находится в поле ее зрения, что все равно не смогла бы успокоиться, если бы ее не было рядом.

Но вот наконец она вылезла из ящика и решительно подошла к жене. Стала крутиться вокруг, наступала на концы одеяла. Похоже, она решила рожать здесь. Жена спала и не замечала, что творится вокруг нее. Дыхание собаки становилось учащенней, постанывая, она крутилась на месте. Временами позевывала. На морде ее читалось удивление: уже поздно, пора спать, отчего же у меня так болит живот? Я пока что ничего не предпринимал, продолжая читать первый рассказ Тамба Фумио под названием «Форель».

Около трех ночи начались схватки. Я ощупал живот и решил, что пора отнести ее в ящик. Собака напряженно смотрела на меня снизу вверх. Тут у нее отошли воды, и она стала лизать дно ящика. Не прошло и нескольких минут, как первый щенок появился на свет. Было ровно четыре часа.

«Эй! Вставай скорее! Она рожает!»

Жена вскочила на ноги, при виде крови руки у нее задрожали. Щенок лежал в оболочке, похожей на сдавленную кишку или воздушный шарик. Такое зрелище мне было уже привычно. Я разрезал ножницами послед. Собака стала ожесточенно лизать его, потом попыталась разорвать зубами. Щенок был похож на вымокшего крысенка. Он открыл рот, зашевелился. Я отрезал ножницами пуповину. Вообще-то я намеревался использовать струну, но сейчас это показалось мне чересчур хлопотным. Главное здесь – не перепутать последовательность: сначала послед, потом пуповина. Потом завернул все это в гигроскопическую вату и выбросил. Считается, что иначе мать сожрет послед. На этот счет есть два мнения. Одни утверждают, что от этого портится желудок, другие – что прибывает молоко. Поскольку каждому щенку полагается послед, я решил, что дам матери съесть только один или два. Щенок между тем заметно оживился и даже попробовал ползать, как если бы какая-то мистическая сила исходила от языка матери, вылизывавшего его. Щенок стал искать сосок. Мать была занята тем, что ликвидировала языком последствия родов. Я стал помогать ей – обтер ватой щенка и ее саму.

«Ну что ж, по крайней мере, хоть один живой. И шерстка симпатичная. Только уж больно маленький», – сказал я с облегчением и отер кровь с рук. Жена склонилась над ящиком. Она сказала: «Хорошо, что маленький. Помнишь, как мы в прошлый раз с большими намучились? Наверное, щенков будет много. Я что-то боюсь его потрогать. По-моему, он никак не может найти, где молоко». Я перевернул щенка. Это была девочка.

Второй щенок родился чуть позже, без двадцати пять. Это был мальчик, он шел труднее и был больше. Щенок выглядел здоровым, шерсть на головке была белой, что сообщало ему какую-то невинность. Жена положила щенка за пазуху, согрела и обтерла. «Вот уже двое живых, не хуже, чем в прошлый раз», – ласково говорила она собаке.

Не прошло и десяти минут, как родился третий. Это был тоже мальчик, с черной маской на мордочке. Я дал послед матери. Обтер щенка, но он пополз в сторону матери и измазался снова. Головка у него была в крови. Жена засунула его погреться за пазуху. Ее страх прошел. «Он меня сосет! Больно!»

Хотя собака полностью доверяла моей жене, но все-таки ей показалось странным, что из ее кимоно доносится хныканье щенка, и она недоуменно вертела мордой.

«Фьють-фьють!» – это наша совка подала голос. Роды и щенячий визг привели птицу в волнение – она вытянула голову, ходила кругами, все пыталась рассмотреть, что там творится в ящике.

«Совсем про тебя забыл!» – я поднялся на ноги и дал ей червячка.

Четвертый щенок, и это снова был мальчик, родился в двадцать минут шестого. Жена сказала, что это еще не все, но около шести я поднял собаку на ноги и ощупал живот – больше никого. Роды завершились благополучно. Мать жадно ела овсянку с желтком. Потом попила. Лапки и рты щенят были ярко-кровавого цвета начинающейся жизни. Их носы покрывали черноватые крапинки. Моя работа была закончена. Вытерев липкие руки, я уселся за утреннюю газету. Мне захотелось куда-нибудь уехать. Жена все время повторяла: «Вот хорошо-то! Как славно детишки спят!» Поглаживая терьериху, я вспоминал, у кого из моих старинных приятелей уже есть дети: Исихама Кинсаку, Судзуки Хикодзиро, Суга Тадао, Одзаки Сиро, Такэда Ринтаро… Жена еще не была знакома с ними, и я сказал, что мы должны навестить каждого из них. Я встал, чтобы сменить собаке подстилку. Открыл ставни, и в комнату ворвался теплый солнечный сноп утра.

Родная деревня

Когда Кинуко приехала навестить родителей, она вспомнила, как когда-то ее невестка, жена старшего брата, отправлялась отсюда в свою горную деревню. Там был такой обычай: в последний день января все женщины, которые вышли замуж и покинули деревню, съезжались обратно. Там их угощали бобовой похлебкой с клецками. Эта еда издавна считалась праздничной.

«И куда ты в такой снег?» – недовольно пробормотала на прощание мать Кинуко, когда невестка взгромоздила на спину ребенка. Когда она ушла, мать сказала: «Неужели и впрямь так ей домой хочется? Ишь, обрадовалась, словно дитя. Уже и у самой ребенок… Пора бы ей наш дом за свой держать». – «Что ты говоришь, мама! Вот когда я выйду замуж и перееду к мужу, мне ведь тоже обратно захочется. А если нет, тебе же первой обидно будет», – ответила Кинуко.

Все мужчины ушли на фронт, и невестке пришлось работать в передвижной бригаде коневодов – они переходили из деревни в деревню и вспахивали поля. Кинуко же вышла замуж в город, тяжелой работы она не делала, но все равно ей чего-то не хватало. Даже сейчас, когда она вспоминала, как через занесенные снегом горы невестка поспешает к себе в деревню, ей хотелось крикнуть: «Держись!»

Через четыре года после свадьбы Кинуко приехала домой. Она проснулась от кухонной возни невестки. Горы теснили белые стены соседского дома. Воспоминания захлестнули Кинуко. Встав перед домашним алтарем, Кинуко сказала покойному отцу: «Все хорошо, я счастлива». Потом разбудила мужа. Еще не проснувшись, он поводил глазами по обшарпанной комнате и сказал: «Это мы у тебя дома, значит…»

Мать Кинуко с самого утра чистила яблоки и груши. Когда зять сказал, что уже, наверное, хватит, она ответила: «Ешь до отвала». Прикрикнула на детишек, которые требовали немедленного угощения. Вокруг мужа Кинуко копошились трое его крошечных племянников. Эта картина привела Кинуко в радостное умиление, что редко случалось с ней.