Ясунари Кавабата – Цикада и сверчок (сборник) (страница 131)

На каком-то перепутье театральных дорог она рассталась с отцом своего ребенка. С годами отцовские черты стали проявляться на лице дочери. Потом дочь научилась доводить зрителей до слез – точно так же, как умела это делать ее мать, когда была в ее возрасте. На каком-то перепутье театральных дорог она рассталась и с дочерью.

После того, как они расстались, матери стало казаться, что ее дочь похожа на нее.

Через десять лет актриса повстречалась со своим отцом, бродячим артистом. Он сказал ей, как найти мать. Увидев мать, она обняла ее и тут же разрыдалась. Она впервые видела мать, впервые плакала по-настоящему. Потому что лицо брошенной дочери было точной копией бабушки. Сама же она не имела ничего общего со своей матерью – точно так же, как и ее собственная дочь ничуть не походила на нее. Но бабушка с внучкой были на одно лицо.

Рыдая на материнской груди, она поняла, что ее детские слезы на сцене были настоящими. Она снова стала бродячей актрисой. Она должна была найти свою дочь и ее отца, чтобы рассказать им про загадку лиц.

Зеркальце

Из окна моей уборной виден туалет похоронной конторы Янака. Их разделял только узкий проход между домами, который использовался конторой под помойку. Там валялись засохшие цветы и пожухлые венки.

Середина сентября, крики цикад с кладбища стали заметно громче. Обняв за плечи жену с ее сестрой, я с заговорщическим видом провел их к своей уборной. Ночь. В коридоре было прохладно. Уборная располагалась в самом его конце. Когда я открыл дверь, в нос ударил резкий запах хризантем. Мои женщины в удивлении высунули головы в окно над умывальником. И увидели эти хризантемы. Там стояло два десятка венков. Они остались после сегодняшних похорон. Жена протянула к ним руки, будто бы собираясь забрать их с собой. И сказала, что давным-давно не видела столько хризантем сразу. Я включил свет. Серебристая упаковка венков засияла. Когда я работал ночами, то частенько путешествовал в уборную и каждый раз, вдыхая аромат цветов, чувствовал, как проходит усталость.

Когда наступило утро, хризантемы стали еще белее, засверкали серебристые обертки. Занимаясь своими делами, я обратил внимание, что среди цветов угнездилась канарейка. Наверное, ее купили, чтобы отпустить на вчерашних похоронах на волю, а она с усталости забыла дорогу в свой зоомагазин.

Смотреть на цветы из окна уборной было, безусловно, приятно. Но мне приходилось наблюдать, как они вянут. И вот сейчас, в начале марта, когда я пишу эти строки, уже несколько дней я вижу, как на одном из венков блекнут розы и колокольчики.

Ладно, с одними цветами я бы как-нибудь смирился. Но мне приходилось смотреть и на людей. Чаще всего это были молоденькие девушки. Мужчины захаживали в туалет реже. А у бабушек редко возникало желание подолгу вертеться перед зеркалом в туалете похоронной конторы. Они уже и на женщин-то больше похожи не были. Но почти все девушки останавливались перед зеркалом, чтобы привести себя в порядок. Меня это пугало. У них делались такие отчаянно красные губы – будто бы они только что из покойника всю кровь выпили. Даром что в траурных платьях. И при этом такие спокойные. Они думают, что их никто не видит. Но вид у них все равно такой, будто они что-то нехорошее делают.

Мне совсем не хочется наблюдать эти отвратительные сцены. Но что поделать – из окна моей уборной виден туалет похоронной конторы. И потому эти неприятные встречи случаются довольно часто. Я всегда поспешно отвожу глаза. Было бы неплохо разослать приятным мне женщинам письма, предупреждающие их о том, что никогда не следует заходить в туалет в похоронной конторе. Чтобы не превратиться в таких же кровопийц.

Но вот вчера я наблюдал за девушкой лет восемнадцати. Она вытирала слезы белым платочком. Она все утиралась и утиралась, а они все текли и текли. Ее плечи сотрясались от плача. Потом горе заставило ее прислониться к стене, и она зарыдала, уже не заботясь о том, чтобы вытереть слезы.

Я подумал: вот она, та единственная женщина, которая скрылась в туалете вовсе не для того, чтобы накрасить губы. Она спряталась, чтобы выплакаться. Я вдруг ощутил, что своим платочком она стерла из моего сердца недоброжелательство по отношению к женщинам – чувство, вскормленное наблюдениями из окна уборной. Но тут девушка вытащила из сумочки зеркальце, улыбнулась в него и тут же вышла. На меня будто ушат воды вылили – я чуть не закричал.

И чего это она улыбалась?

Образ жизни и образ сна

Несколько раз она просыпалась – будто кто-то пытался вырвать ей волосы. Потом она увидела, что ее черная коса обмоталась вокруг шеи возлюбленного. «Похоже, что волосы у меня выросли. Это оттого, что мы спим вместе», – придумала она те нежные слова, которые скажет ему утром. И спокойно заснула.

– Мне спать не нравится. Почему мы должны спать? Мы любим друг друга, зачем нам засыпать? – загадочно сказала она, когда стало понятно, что они уже не расстанутся.

– Здесь уж ничего не поделаешь – есть время для сна, есть время для любви. Даже подумать страшно – любиться без остановки и никогда не спать. В этом есть что-то лукавое.

– Не говори глупостей. В самом начале мы только и делали, что любились, совсем заснуть не могли. А спать – очень эгоистическое занятие.

Она говорила правду. Когда он засыпал, у него делалось какое-то нахмуренное лицо, и он вытаскивал руку из-под ее спины. Да и она тоже: даже когда она обнимала его во сне, при пробуждении обнаруживалось, что мускулы ее руки обмякли.

– Ладно, тогда я обмотаю волосы вокруг твоей руки так, чтобы ты никуда не делся.

Потом она придумала обворачивать длинным рукавом его спального халата свою ладонь и крепко сжимать кулак. Но и из этого ничего не вышло – сон разнимал пальцы.

– Хорошо, поступим по пословице: «женский волос – для мужчины канат».

Заплетя косу, она намотала ее вокруг его шеи. Но утром он только посмеялся над ней:

– Волосы выросли, говоришь? Да они у тебя так свалялись – гребешком не возьмешь!

Время заставило их забыть и об этом. Теперь она спала так крепко, что не ощущала его присутствия. Но если она пробуждалась посреди ночи, обнаруживала, что касается его рукой. А его рука касалась ее. Так сделалось, когда они уже перестали рассуждать о том, как им удобнее спать.

Подруга осеннего ветра

Он проводил женщину до выхода из отеля. Полы коридоров и холла были начищены до зеркального блеска. В них отражались бледные осенние облака. Было так покойно, что ему не захотелось подниматься в свой номер на втором этаже. Из утопленной в стену книжной полки он вытащил наудачу крайнюю справа книгу. За ней обнаружился сверчок, который чуть не спрыгнул на пол. Книга оказалась энциклопедическим словарем. На странице, которая открылась перед ним, была помещена статья «Акикадзэ-но нёбо» – «Подруга осеннего ветра»: «Поэтесса эпохи Эдо, сочинявшая комические стихи. Племянница Даймодзия Фумиро из Ёсивара, жена Каботя Мотонори. Прозвище „Подруга осеннего ветра“ берет свое начало от ее стихотворения: „Осенний ветер сам собою / Срывает печати с седьмой луны, / Швыряет листочек павловнии“. Занималась также сочинением серьезных стихов».

«Ерунда какая-то», – подумал он. Смысл стихотворения был ему непонятен. Когда путешествуешь, всегда узнаешь какую-нибудь ерунду. Он поднялся в номер. Пахло косметикой. В корзинке для мусора возле туалетного столика он увидел скрученные колечком волосы. «Как много. Жаль ее». Он достал волосы из корзинки. Наверное, она сама удивилась, что волос так много. Наверное, она глядела на них и задумалась, намотала на палец. Вот и получилось колечко.

Он вышел на веранду. По прямой белой дороге мчался ее автомобиль. Он закрыл левый глаз, поднеся к правому колечко ее волос. Прищурившись, он стал смотреть сквозь колечко, словно в лорнет, на удалявшийся автомобиль. Он был похож на металлический цветок или на игрушку. Ему стало смешно, словно мальчишке. От волос исходил ее запах. Наверное, она давно не мыла голову. Это был запах невзгод. Уже осень – дотронься до ее волос и вздрогни от их прохлады.

Она приходила к нему всего на полчаса. Ее муж мучился от чахотки, он приехал сюда сменить климат. Он гордился силой своего характера и все время говорил о том, что исцелится одной верой в выздоровление. Но не отпускал от себя жену ни на минуту. Было ясно, что он умрет очень скоро. Поэтому жена должна была съездить в Токио, чтобы сделать кое-какие приготовления: деньги и другие неприятные хлопоты. Она держала у него в номере смену одежды. Приведя себя в порядок, она уехала.

Она всегда носила белую накидку и путешествовала по коридорам отеля с самым печальным видом. В этой первоклассной гостинице, круглый год ломившейся от европейцев, она поражала его своей домашней красотой. Она-то действительно была «женой осеннего ветра». Автомобиль скрылся за мысом.

Взывая своим чистым пятилетним голосом «Мамочка, мамочка!», на лужайку выбежал английский мальчуган. За ним последовала мать, ведшая на поводке двух пекинесов. Наблюдая за сладким и чистым личиком мальчика, он решил, что все эти ангелы на старых европейских картинах взялись не с неба. На увядшем газоне кое-где еще проглядывали остатки зелени. Это заставило его подумать о чистоте монастыря, оставленного монахами. Собаки и ребенок скрылись в сосновой роще. Над верхушками деревьев должна была бы находиться синяя ленточка моря, но теперь ее видно не было: два года прошло с тех пор, как он не был здесь, и сосны подросли. Со стороны этого невидимого моря с пугающей быстротой надвигались тучи.