Ярослава Кузнецова – Тайная игра (страница 48)
Падре оглянулся, посмотрел на собиравшихся хористов, кивнул Ламфрену, сидевшему рядом с исповедальней.
– Не задержу вас долго, Лео. Представьте, живет на свете ребенок. Чистая душа, никакого зла не сотворивший, а что… шалит иногда, так юность всегда озорна и беззаботна. И вот со временем он начинает замечать… разное. Зачерпнул холодной воды напиться – а в чашке кипяток оказался. Печка под утро не выстывает, хоть внутри только пепел и зола. Свечи сами собой гаснут… и загораются.
– Эм-м. – Лео поднял бровь и внимательно посмотрел на капеллана. – Падре, вы описываете явные признаки развивающегося разлома… эм-м, трещины… у юного еще себя не осознающего малефика. Насколько я знаю… в момент полового созревания эти признаки особенно проявляются и обостряются. Если это вовремя не… обнаружить, то закончиться все может очень плачевно. Ваш рассказ…
– Мой рассказ по большей части теоретический. – Падре Кресенте крепко сжал четки. – Я хочу сказать, что в нашей школе за все пять лет ее существования ни разу не было ни одного малефика.
– Но сейчас у вас имеются какие-то подозрения?
Он подозревает Кассия? Что-то заметил? Что-то рассказали другие дети, которые ходят на службы? Исповедуются и принимают причастие исключительно католики, а среди детей и взрослых верующие далеко не все. Вон тот же Кассий в церковь носа не кажет, только сейчас зашел по просьбе Лео. Однако на основные праздники, на Рождество, на Пасху положено являться полным составом – и ученикам, и учителям.
И почему падре рассказывает все именно ему, Лео? Почему не инквизитору? Видимо, опасается навредить парню, а с инквизитором, как и с Надзором, разговор короткий.
Но почему именно мне? Неужели он мне так доверяет? Или он меня в чем-то заподозрил и провоцирует на откровенный разговор?
– Я бы не стал называть это подозрениями. – Падре наконец отвел глаза. – Все это… умозрительно. Мне просто было интересно ваше мнение, Лео, ведь вы очень молоды и, в отличие от меня, заканчивали школу второй ступени… и ваш опыт не такой, как мой и опыт любого другого сотрудника школы. Мы проходили Дефиниции уже взрослыми.
– Ах, вот в чем дело…
Но дело было не в этом, Лео чувствовал. Падре просто не решался заговорить по существу. Может, это он – осведомитель Красного Льва? Но… священник?!
Ладно, разговорить его напрямую не получится, да и не стоит. Так и будем ходить кругами. Если он правда знает что-то про Кассия, то лучше пусть уж помолчит. Хотя его помощь очень могла бы пригодиться.
Ведь у часовни тоже должен иметься выход на улицу. Надо бы разузнать!
– Падре. – Лео незаметно покосился на дверь: Кассий сидел теперь в заднем ряду и вертел в руках бумажку с текстом мессы. Вид у него был не особенно благочестивый. – А у меня к вам тоже есть вопрос, и он может показаться странным. Вы недавно не находили в Библии картинку? Карту игральную? Красивую очень.
Или ее вынюхали орфы и Надзор уничтожил?
Падре Кресенте задумался на секунду, потом отрицательно покачал головой.
– Карту игральную… в Библии? Вы о тех картах, которые сожгли? Не находил… кому бы такое могло прийти в голову? И зачем?
Ага, значит, Бьянка не решилась сознаться.
– Возможно, ради глупой шутки. Дети, знаете, иногда творят настоящие безобразия просто чтобы порисоваться друг перед другом. Юность, как вы правильно заметили, озорна и беззаботна.
– Подождите. – Падре выпрямился. – Я кое-что вспомнил. – Он обвел глазами помещение, поднял руку и помахал. – Маттео! Маттео, подойди, пожалуйста, к нам.
Пухлый мальчик в белой рубахе министранта подошел, с некоторой опаской косясь на Лео. Лицо у него раскраснелось, а глаза были кроткие и грустные, будто не он только что носился по рядам, как жеребец.
– Да, падре?
– Маттео, помнишь, в прошлую субботу ты читал отрывок из Евангелия во время литургии Слова? Собрался, но поперхнулся и закашлялся, едва открыл Библию.
Маттео нахмурил мягкие темные брови и опять с беспокойством покосился на Лео.
– Не бойся, – сказал тот, – я знаю, что ты там увидел. Там лежала карта, правда? Тебе ее таким образом подсунули.
– А-а… вы знаете, да?
– Доменика рассказала, как работают карты. В смысле, как проходит игра. Не бойтесь, Маттео, вы не виноваты, что карта оказалась в Библии. Кстати, что это за карта была?
– Черная Марта. – Маттео принялся теребить кружевную тесьму на рукаве. – То есть дама пик. Я правда не ожидал… Это ж надо совсем без совести быть, чтоб в священную книгу такое подсунуть! Это наверняка Газенклевер, он вечно мне гадости делает!
– Скажите, Маттео, а карточка у вас осталась? – спросил Лео без особой надежды.
Тот замотал головой:
– Нет, нет! Я избавился от нее сразу, как только смог.
– Спасибо, Маттео, – поблагодарил Лео, – у меня больше нет вопросов.
– Вы говорите, как инквизитор. – Падре мягко улыбнулся и покачал головой.
– Видимо, нахватался от де Лериды. Он говорит так, когда ответы допрашиваемого подтверждают его теорию.
– А у вас есть теория?
– У меня есть еще вопросы. Касаемо карт. В которые играли дети.
– Но карт ведь больше нет.
– Я подозреваю… почти уверен, что они появятся снова.
Падре выпрямился и даже чуть отодвинулся от Лео.
– Вот как?
– И вопрос. – Лео поднял ладонь, останавливая падре, порывающегося что-то вставить. – Что вы скажете об Эмери Райфелле?
– Об Эмери? – Падре несколько раз моргнул. – Неожиданный интерес. Боюсь, я мало о нем знаю. Каюсь, это мое большое упущение и недогляд. Он сирота, потерял в войну всех своих родных. Попал к нам из интерната святой Инессы, оттуда почти все наши сироты. Очень замкнутый, нелюдимый. Немота у него не врожденная, а приобретенная. – Падре покачал головой. – Нетрудно догадаться, при каких обстоятельствах она приключилась. Хорошо, что Кассий Хольцер взял его под свое крыло, защищал от хулиганов. А то мальчика совсем задразнили. Он, кстати, не трус, даже наоборот: весьма отчаянный и не ябеда. Но физически, сами понимаете, много он не навоюет.
Падре вздохнул, глядя на свои пальцы, перебирающие четки.
– Соотечественник мой… или полукровка. По крайней мере, знает кастельяно. Иногда ходит на службы, но никогда не просил об исповеди. Я предлагал ему писать на бумаге, ведь говорить он не может… но если его что-то и останавливало, то отнюдь не немота. А почему он озаботил вас?
– Мне кажется, ему надо исповедаться, – твердо сказал Лео, – и ему нужна помощь. Именно от вас, святой отец. Я не смогу ему помочь так, как вы.
Зато я смогу поговорить с Нойманном. И, если потребуется, пригрозить. Пока он не подставил детей и всю школу.
– Вы что-то узнали? – нахмурился падре.
– Да. И я не хочу никому об этом говорить. И не скажу никому. Но прекратить это надо. Надеюсь, Эмери признается сам.
– Вот как. – Падре сложил пальцы домиком и, опустив голову, коснулся их носом. – Непростую задачку вы мне задали, Лео. Что же, я в этой школе как раз для таких вот моментов. Я поговорю с Эмери. А вам, – он поднял темные глаза, – спасибо, что обратились именно ко мне.
– Я обратился к тому, кто укрепляет сердца и помогает очистить души, – звучало пафосно, но Лео очень хотел вывести падре на откровенность, – к тому, кто умеет хранить тайны. К тому, кому можно доверять. Я надеюсь, это доверие взаимно. Кстати, святой отец, вы начали мне рассказывать историю, а я вас перебил…
Падре Кресенте хотел ответить, но тут из правого нефа донесся грохот. Бронзовый поставец, теряя горящие свечи, вывалился на ступени перед алтарем, словно его пнули изо всех сил. Послышались испуганные голоса, тут же неправдоподобно ярко занялась ткань на алтарном столе, а следом высоким костром полыхнул букет бумажных роз перед алтарем в большой вазе.
– У черного выхода ящик с песком, – падре уже вскочил и тыкал пальцем куда-то Лео за спину, – тащите скорее, не стойте столбом!
Подростки дружно орали, Маттео плеснул в огонь святой воды из латунного ведерка. Лео кинулся к дверям, мимо рысью пробежал Кассий, на ходу сдирая школьный пиджак – маловат он, чтобы сбить пламя. Оглянувшись у двери, Лео увидел, как падре сорвал горящую ткань со стола и швырнул на пол. Все кинулись ее затаптывать. Помещение уже заволокло дымом, и гвалт перебивался надсадным кашлем.
Где тут ящик с песком? Лео выглянул в темный коридор – может, он под лестницей? – и замер. На ступеньках стояла маленькая фигурка в светлом платьице, очень хорошо различимая в темноте. Лицо ее пересекала белая повязка. Она стояла, высоко задрав острый подбородок, как это делают слепцы, и будто прислушивалась.
В висках у Лео застучало, в ушах зазвенела кровь, а шум в часовне откатился назад.
– Ах ты, поганка, – пробормотал он, – что же тебе неймется. Что же ты хочешь?
Девочка, словно услышав его, повернулась и побежала по лестнице вверх – ловко и быстро. Похоже, повязка на глазах ей совсем не мешала.
– Стой, – крикнул Лео, – поговори со мной! Что ты хочешь?
На лестничной площадке она свернула и пропала из виду, и Лео понесся следом. Уводит с места преступления, негодяйка. Заманивает куда-то. Ладно, пусть заманивает, может, удастся ее разговорить.
– Я не причиню тебе зла, слышишь? – крикнул он на бегу. – Ни тебе, ни твоему хозяину. Я просто хочу поговорить. Ты чья?
Они миновали пролет, прошли дверь, ведущую в коридоры второго этажа, и стали подниматься выше. Это была черная лестница, безлюдная и пустая. Серый свет сочился сквозь замазанные известкой узкие окна, и Лео впервые увидел девочку не в полной темноте.