Ярослава Кузнецова – Что-то остается (страница 28)
— Ну да! Записывал! Где моя папка?
— Какая папка?
Я соскочила с постели. Принялась рыскать по комнате. Иль и Летта недоуменно переглядывались.
— Моя папка! С записями! С рисунками! Где она?! Вы брали ее с собой?
— Не было никакой папки.
— Забыли! Ах, незадача… Там же все записано, все слова… надо срочно бежать в Долгощелье.
— Не выдумывай, Альса. Завтра сходишь и возьмешь.
— Нет, сегодня! Я не могу работать без моих записей.
— Ну, все. Вожжа под хвост, — Ильдир только руками развела, — Вот ведь лираэнское упрямство.
— Шла бы ты лучше после обеда, — посоветовала Леттиса.
— Почему это?
— По кочану! Потому что ты вносишь разлагающий элемент. Почему тебе можно, а другим нельзя? На службах ее нет, в трапезной ее нет, дома не ночует — что за бардак? Хочешь с Этардой побеседовать?
С Этардой беседовать я не хотела. По собственному опыту знаю, что после такой беседы я целую неделю, а то и больше, не смогу вернуться в нормальное состояние. Этарда влепит мне такой заряд благости и кротости, что все мои грандиозные планы полетят насмарку.
Нет уж, лучше пойти на обед и отстоять молебен. Себе дороже.
Ирги Иргиаро по прозвищу Сыч-охотник
Что-то происходило.
Крики. Вой.
Хохот сатанинский.
Рычание.
Собаки.
— Ар! Ар, зверье! — горло перехватило.
Я приподнялся, плюнул в снег. Попробовал понять, что делается.
Ун и Редда вернулись, а в сторону Косого Узла резво улепетывали, по-моему — трое. Ух, черт, не башка, а храмовый колокол… Парень где?!
Вон, под окошком… Э! Окошко. Окошко было выбито. Высадили мне окно, братцы. Собаки? Нет, не собаки. А ентот, с позволения сказать, симулянт.
Припав на колено, опершись обеими руками о землю, он застыл в несколько странной сей позе, живописно обвешанный остатками рамы.
— Жив?
Улыбка ему не удалась. Губы он закусил от боли.
Так и есть. Акурат на больное крыло раму нацепил.
Боги великие, ну и рожа у него!
— Ну-ка. Вот та-ак… Давай в дом.
Колода для рубки дров. Дверь подперли. Сучий потрох, к черту.
Покатилась в снег.
Дверь. Сени.
Дверь.
Держась друг за друга, как двое развеселых гуляк, мы добрались до койки. Собаки путались под и без того заплетающимися ногами. Я шуганул их.
Эка, парень. Синячище во всю левую скулу, глаз заплыл, кровь на губах…
— Что было, черт побери?
— Они пришли, — сказал парень, — Они напали. Я вышел.
— В окно?
Впрочем, к двери-то колоду привалили.
— В окно… Ауара!
— Ну-ну, уже все. Все уже. Больно?
— Нет.
Лубок я вроде бы вернул на место. А кость, кажется, не сместилась. Повезло.
— Боли нет совсем?
— Совсем. Спасибо.
— А дальше?
— Я вышел. Крыло зажало. Они… испугались. Сначала. Потом…
И так ясно. Сообразили, что тебе не двинуться. Палками, небось, орудовали.
— Палки?
— Палки.
Боги, боги…
Полез меня спасать, ишь ты… Вот такой у нас трус. А также предатель.
— Послушай, друг. Ты вышел в окно — сам. Не выпустил собак — почему?
Он поморгал удивленно, обдумывая. Потом гордо вскинул голову:
— Не догадался.
Ах ты, чертушка…
— Резво они драпали, э? То есть — быстро бежали они?
Фыркнул, напрягся, втянул воздух сквозь сжатые зубы.
— Что с ребрами? Какого черта! Зачем? Мозгов нет совсем!
И тут он изрек такое…
Я сперва даже решил — ослышался.
— Они бы тебя съели.
Я переспросил. Потом уточнил, путаясь в тяжеловесных конструкциях.
Оказывается, парнишка был уверен, то есть, все аблисы знают, что трупоеды едят друг друга с тою же легкостью, с какой — животных. Плоть ведь у всех одинакова, а убийство есть убийство.