Ярослава Кузнецова – Что-то остается (страница 27)
— Риан, — поправил он.
Слабо улыбнулся, взял кружку.
Чокнулись. Выпили, я сунул в рот кусок сыра.
Парень вдруг позеленел аж, прижал руку к горлу и отвернулся.
— Что такое? Что случилось, эй?
Он, сморщившись, подвигал челюстями.
Тошнит смотреть, как я жую? Черт, они что, совсем ничего не жуют?
Выяснилось — да. «Аунэйн» для них — кровь сосать, «атгэйн» — из чашки. Молоко там, арварановку вот… А челюстями — это такенаунен делают. Плоть перетирают. Трупоеды потому что. Вот оно как. И деваться бедняге некуда — тошнит его даже от запаха готовящейся трупоедской жратвы… Радушный хозяин, нечего сказать!
Ладно. Больше не повторится, друг аблис. Мы — того, хоша и тупые тилы, да кой-чего все же кумекаем. Соорудим себе трупоедский бивуачок — кострище, готовить будем тамочки, а трупоедствовать — да хоть в сенях.
Он поглядел на меня и снова вздохнул. Слышит. Слышит, чертяка. И неприятно ему от жалости моей. А кому от нее приятно-то? Сейчас. Козявка кусучая, в лоб хошь?
Чуть улыбнулся. То-то.
Вскинул голову, точно прислушиваясь. И почти тотчас же Редда тихо рыкнула.
Кто-то идет.
И — стук в дверь. И — голос Ольда Зануды:
— Сыч. А Сыч. Выдь-ка.
— Че те, паря? — я подошел к двери.
Открыл.
— Че надыть? — высунулся.
И получил по маковке.
И даже испугаться не успел.
Альсарена Треверра
— Вот расскажу Розе, чем вы с Сычом сегодня ночью занимались — она тебя никогда больше в библиотеку не пустит.
— Да ты мне просто завидуешь, — пробормотала я.
Несмотря на интенсивное лечение, меня еще немного мутило.
— Изнемогаю от зависти, — фыркнула Летта.
— Так что дальше-то было? — спросила Ильдир.
— Да, собственно, все. Отогрели мы его, напоили альсатрой.
— Сами приняли, — вставила Летта.
— Переволновались мы! Еще бы чуть-чуть — и замерз бы парень. Сыч за него очень переживает. Сыч — тил, и явно перегружен найларскими предрассудками. Закон гостеприимства, то, се…
— Никакие это не предрассудки, — обиделась Иль.
Она ведь у нас инга, бывшая язычница.
— Извини, — поправилась я, — Конечно, не предрассудки. Древние мудрые обычаи. Сыч считает стангрева гостем, а гость у найларов — чуть ли не родня. Да и вообще, мне кажется, устал Сыч от одиночества, вот и трясется над парнем, как над дитем собственным.
— Женился бы, раз устал от одиночества.
— Да кто за него пойдет, за тила-то косматого? Чужак все-таки.
— Я бы пошла, — сказала Ильдир.
Мы с Леттисой уставились на нее.
— Вот и иди, — фыркнула Летта, — Самое милое дело. Обед варить, портянки стирать. Детишки, опять же…
— Да что ты на меня нападаешь-то?
— Я нападаю?
— Тише, девочки. Летта, Иль, успокойтесь.
— А что она гадости говорит?
— Никакие не гадости. Милое дело, говорю. Как раз для тебя.
— Что вы спорите? Сыча делите? Фигушки вам. Мне он самой нравится.
Теперь они уставились на меня. Похоже, приняли всерьез.
— А как же Норв? — спросила Иль.
— Норв, — я отмахнулась, — Он все время в отлучке. Я не нанималась его ждать.
— Ну и стерва же ты, Альса, — опять обиделась инга. — Он все для тебя делает. Подарочки возит. Обхаживает. Сам красивый такой, веселый.
— В дело тебя взял, — подпела Леттиса, — В поставщики зовет. Что, контрабанда надоела? Уже не романтично?
Забавно, что если Летта подначивала меня просто так, из любви к искусству, то Иль расстраивалась от чистого сердца. Шуток на подобные темы она не принимает.
— Ладно тебе, Иль, — Летта похлопала нахохлившуюся подругу по плечу, — Альса, конечно, стерва, но к Сычу ходит только из-за стангрева. Она собирается стать первым в истории стангревоведом. Звучит-то как — стангревовед!
Ильдир хмыкнула. Я тоже хмыкнула. Летта в курсе моих амбиций. Ладно хоть — не говорит, что это глупости и пустая трата времени.
— Нам пора в больницу, — напомнила Ильдир.
Девушки начали собираться. У двери Леттиса оглянулась.
— А ты что, так и будешь валяться целый день?
— Нет. Пойду в библиотеку. Мне нужно поработать со словарями.
— Со словарями?
— Между прочим, — я села и спустила ноги, — я систематизирую стангревский язык. В основе своей он использует старый найлерт.
— Да ты что! Серьезно?
— Серьезно. Между прочим, мы с Сычом почти понимаем стангрева. Он говорит на искаженном старом найлерте.
— Сыч говорит на искаженном старом найлерте?
— Стангрев!
— И Сыч его понимает?
Тут я задумалась. Мне впервые пришло в голову — откуда тильскому охотнику известен старый найлерт, забытый язык, настолько не похожий на современный, насколько мертвый лиранат не похож на современную общепринятую речь? Древними языками владеют образованные, и, как правило, очень богатые люди. Или церковники. Но охотник-варвар…
— Слушайте, девочки… А ведь и правда. Я, конечно, вчера пьяна была, но я помню. Он говорил на старом найлерте. Он даже первый сообразил, на что похожа стангревская речь… Ой, девочки! Он же записывал вместе со мной!
— Сыч?