Ярослава Кузнецова – Черный Петер (страница 69)

Зрелище было завораживающим и отвратительным одновременно. Лео передернул плечами.

Первый человек тем временем подхромал совсем близко — веки у него были сомкнуты и словно бы заросли паутиной, а рот, напротив, превратился в щель от уха до уха. Хотя уши у него, кажется, отсутствовали. Человек старательно, словно по стрелке компаса, развернулся лицом к Лео и остановился.

Лео на всякий случай сбросил на пальцы дефенсор. Но странное существо, похоже, не собиралось нападать. Теперь стало видно, что затылок у него плоский, сплющенный, словно бы человек был сделан из воска и долго лежал на солнце. Даже кожа на лице и шее застыла какими-то подплавленными складками, натеками.

— Мы с-спраш-шиваем, за-а-ачем ч-ш-шеловек заш-шел в наш-ши угодья-а, — широкий рот медленно шамкал, с явным трудом выговаривая слова. То ли легкие работают невпопад, то ли что-то нарушено в механизме связок. — Зач-чем он идет в-ф-ф глубину? Мы бес-спокоимс-ся.

— Кто это «Мы»? — вежливо спросил Лео. — С кем я говорю? Я Лео Гавилан, мне не нужны ваши угодья. У меня дело в той стороне. Я ищу одного че…

— Мы ш-шанталь ш-шеро. Мы с-смотрим давно. Ч-ш-шеловек не з-с-снает дороги.

— Я ищу мага, который живет здесь. В каком-то из домов. У него есть собака.

— С-с-сына Мелюз-сины. Мы не х-ходим туда.

Человек снова медленно развернулся, на сей раз влево, медленно поднял руку и указал.

— Уходи с-сс. Тут нач-чинаетс-с-ся гнез-с-сдо. Нельз-с-ся ч-чуж-жим.

— Но…

— Ух-ходи.

Создание поволоклось дальше, словно Лео в одну секунду перестал для него существовать. Тяжелые светящиеся насекомые мотались над его головой с каким-то очумелым видом.

Хорошо, что оно хотя бы не агрессивное.

Лео, конечно, уходить и не подумал, а упорно двинулся по окружной, пытаясь отыскать проход в самый центр разлома. Инканты приходилось то и дело подновлять — сырая Любовь размывала формулы, как горячая вода размывает лед. В том мире, откуда она истекает, еще не существует ни формул, ни образов, ни матриц.

Больше суток у воронки, конечно, не выдержать, но пока терпимо. Спустя час бесплодных брожений пришлось признать, что прохода внутрь нет — то, что раньше было широкими ухоженными бульварами, теперь превратилось в непролазные дебри переродившихся деревьев, на высоту третьего-четвертого этажа заваленных серовато-радужной фузой — хрупкой, легкой и совершенно непреодолимой. В два счета можно было увязнуть в этих отвалах, как в снегу или в горе затвердевшей пены.

Внутри, в глубине, вокруг стволов, узлами сплетались какие-то светящиеся змеи, их очертания еле угадывались в золотистом тумане. Золотая сетка аур опутывала внутренний периметр, словно колючая проволока — внешний. Лео даже не был уверен, что все это ему не мерещится от переизбытка мезлы. Так или иначе — обычным путем к воронке попасть невозможно.

Шанталь Шеро. Знакомая фамилия. Шеро. Лео помотал головой. Сейчас это не важно.

Рой существ, симбионт, именующий себя Шанталь Шеро, очевидно, занял все бульварное кольцо, и гнездо у него было повсюду. Сырая Любовь, хлынув в пробоину, увлекла за собой людей, животных, растения, малых насекомых, сплавила их в один невероятный ком. Но не убила до конца — разве любовь способна убить? Только изменила, переродила, перекроила… да и до сих пор перекраивает.

Надеюсь, подумал Лео, я не встречу тут маму, братьев или отца… с зашитыми глазами или лишними конечностями.

Нет. Такого не может быть. Они находились в самом эпицентре, а там все расплавилось, вплоть до земли.

И вообще, прекрати об этом думать!

Думай лучше, что делать, если какая-нибудь из тварей нападет и придется защищаться. Внутреннее чутье подсказывало, что любые агрессивные действия спровоцируют весь… улей? Гнездо? Колонию? Что бы это ни было. А дальше ему просто не сдобровать.

Ладно. Не зря, видимо, Лео вспоминал сегодня алас аксиптер — крылья ястреба. Придется воспользоваться. Но очень осторожно, потому что, если мезла размоет формулу где-нибудь на высоте… мда.

Получилось. Главное, не устраивать прогулки по воздуху, а двигаться длинными прыжками — тогда крылья три-четыре минуты держат, как положено.

Крыша, на которую Лео попал, оказалась наполовину разрушена, и сквозь проломы виднелась все та же фуза, простеганная сетью золотых нитей. Бесконечная Шанталь Шеро.

Двигаться по крышам с проломами, с осыпающейся под ногами черепицей, с той же фузой, взламывающей стропила и вылезающей из коробки стен, словно тесто из квашни, оказалось гораздо труднее, чем по земле. Но самое сложное — это удерживать внимание.

Вперед. Вперед.

Он все-таки ухнул в очередной разверзшийся под ногами провал и едва успел инкантировать пульвинар — воздушную подушку, иначе бы пролетел несколько этажей и увяз в фузе, проломившей перекрытия, с головой, как муха в клею.

Пробрался по вздыбленному полу из комнаты, в которой оказался, в другую. Похоже, это анфилады. Может, внутри здания можно пройти?

Дом словно бы вибрировал на границе самого низкого слышимого человеку звука, словно кто-то трогал и трогал гигантскую басовую струну. Лопнувшие обои обнажали выщербленную кирпичную кладку, осыпи осколков похоронили мебель. Поверх лежала люстра, сорвавшаяся с потолка, — и больше половины ее ламп светились, хоть и тускло. За все эти годы питавший их абсолют не иссяк.

Лео отворил перекошенную дверь в следующую комнату и онемел. Из дверных проемов в длинный арочный тоннель лилось сияние, праздничное, голубое и золотое, будто в каждой из этих заброшенных комнат стояло по новогодней елке.

Он медленно двинулся вперед — комнаты оказались доверху набиты скомканными тонкими шероховатыми листами, словно кто-то неаккуратно заворачивал подарки — перемигивающиеся разноцветными огнями гирлянды — в папиросную бумагу, во много-много слоев, в каждую комнату по подарку. Кое-где бумажные листы раскрывались, показывая драгоценное содержимое — решетчатые многомерные структуры, соты из леденцового стекла, и в каждой ячейке сияла язвящая глаза иссиня-белая капля.

Теперь стало понятно, почему дом вибрировал. Гудение многочисленных пчел Шанталь Шеро слышалось здесь, словно рокот работающего мотора. Пчелы ползали по стенам, по потолку, одна опустилась на руку, тяжелая и горячая, как бронзовая пуля. Лео сжал зубы и медленно пошел вперед, стараясь не делать резких движений. С потолка свисали то ли корни, то ли кружева — переродившиеся остатки дранки или проводов.

Кого же они тут кормят своим медом, эти пчелы, мелькнула мысль. Пожалуй, я совершенно не хочу этого знать.

Давай, Цинис, вперед. Последний, мать его, шанс.

Дальше все слилось в единое смазанное движение, в незапоминающийся сон, в котором оставалась одна только мысль — вперед, вперед.

Мезла, разлитая в воздухе, и мезла воплощенная, упорядоченная, собранная в соты, размывала не только магические формулы, она размывала суть, самость, память, личность.

Тысячи голосов пели и шептали в голове, перед глазами раз за разом открывались запутанные пространства, сворачивались и разворачивались многомерные спирали. Словно в фасетчатых глазах насекомого повторялись, с малейшими изменениями, тысячи картин. В один и тот же момент Лео глядел на соты, на ползущую по своей руке пчелу, он же открывал бесчисленные двери, он же, задыхаясь, цепляясь за стену, пробирался к разбитому окну, он же, зажмурясь, твердил формулу пульвинара, и он же, одновременно со всем предыдущим, лежал навзничь внизу, на земле, глядя в мерцающее и подплывающее небо потусторонней реальности. Он не знал сколько времени прошло.

Потом его отыскала собака. Или две собаки. Не понятно.

— Я не понимаю, какого дьявола тебя понесло в центр разлома, — сказал Артур, наливая себе что-то из заросшего патиной ковшика-черпака в прозрачную фарфоровую чашку. — Ты совсем, что ли, рехнулся.

Лео старался на него лишний раз не смотреть. Задачу «как выдержать больше суток в потоке сырой Любви и не потерять человеческий облик» Артур решил просто. Он даже не пытался человеческий облик сохранить. Плыл, так сказать, по течению. Когда собака приволокла обеспамятевшего Лео в дом Ллувеллина, он решил, что все-таки повредился в уме.

Кожа, покрытая темной чешуей, как струпьями. Заостренные кончики ушей. Пучок щупалец растет прямо из плечевого сустава, игнорируя малейшие представления о человеческой симметрии. Острые шипы на локтях и предплечьях. Рубашку надеть Артур не потрудился, а вместо пояса небрежно обернул вокруг талии несколько кожаных полосок с артефактными оберегами.

Артур Закаррейя Ллувеллин, потомок древнего валлийского рода, стоял около окна своей огромной гостиной, глядя на Лео немигающими глазами с желтой рассеченной узким зрачком радужкой. Человеческого в нем сейчас было не больше, чем в Щелкунчике. Хотя нет — в отличие от Щелкунчика говорил он членораздельно и стоял прямо, на двух ногах. Хорошо, что на двух.

Огромный пес лежал рядом с ним, на опаленном, затоптанном наборном паркете, добродушно вывалив два языка из двух пастей, и смотреть на него было еще тяжелее, чем на хозяина.

— Это ты рехнулся тут жить, — буркнул Лео. — Посмотри на себя.

— Насколько далеко ты через ульи прошел? Пока копыта не попытался откинуть?

Я прошел сквозь ульи, подумал Лео. Но отравился. Интоксикация. Похуже, чем ихором Гибуры.