Ярослава Кардакова – История одного человека. Рубль пятьдесят (страница 1)
Ярослава Кардакова
История одного человека. Рубль пятьдесят
Все герои и события данной книги вымышленные и любое совпадение с реальными людьми является чистой случайностью
Презентация
Москва, недалекое будущее, бизнес-центр.
Красиво украшенный зал, с морем журналистов, мечта любого писателя. Особенно в юбилей своего шестидесятилетия, по углам стояли столы, полные шампанского. Юбиляр уже прибыл на праздник, он, как всегда, смог пройти в здание незамеченным и стоял за небольшой кулисой, собирался с мыслями. Это была уже десятая книга и пресс-конференция, его уже не пугало, но сегодня он хотел вспомнить, с чего всё началось, точнее, с кого.
– Поприветствуем! Нашего юбиляра, автора книги «Анализ убийства», которая вошла в десятку лучших детективов мира! Так же, хозяина сети детективных агентств «Рубль, пятьдесят»! Да и просто хорошего человека из списка богатейших предпринимателей России! Юсуф Адил Зумсоев, прошу любить и жаловать! – произнес довольно популярный ведущий с первых кнопок отечественного телевидения.
Юсуф чинно вышел к микрофону, на нем был скромный костюм, довольно простая стрижка и аккуратно уложенная седая борода. Он, как всегда, поправил волосы, проведя по ним рукой, и начал длинную приветственную речь. Как и планировал, он смог захватить внимание прессы, отрекламировать свой новый проект, и поблагодарил всех читателей за их голосование. Дальше, он ждал вопросов, но пресса мялась, и уводила в основном в сторону политики. А это были не интересные данные, он ждал вопроса, чтобы рассказать об очень важном человеке.
– Юсуф, а как вы пришли к этому всему? – спросил журналист из какого-то мало известного издания, и выглядел он абсолютным профаном, но вопрос был задан верно.
– Я расскажу вам об одном человеке, который дал мне стимул к построению моей империи, и всего прочего. В честь него, я назвал свое детективное агентство.
– Но, сразу предупреждаю, что рассказ этот займет у вас много времени, – усмехнувшись, произнес хитрый Юсуф. Многие журналисты отправились уже к халявному шампанскому и тарталеткам с икрой.
Дневник Вадима Рублева
9 мая 1989 года, 9:30 утра.
Точная дата и время моего рождения, и начала моей скромной жизни. Как вы понимаете, исходя из даты, то трезвых медиков в этот день сыскать было скажем, как найти цветок папоротника. Поэтому, пока моя маменька рожала, врач-хирург медленно шел по коридору, опираясь на стену, для подержания равновесия мира и вселенной. Естественно, такого хирурга-акушера до роженицы не допустили, и пришлось испытывать маменьке дискомфорт.
Что странно, когда я родился, не стал тратить время на крик, а молча, уставился на внешность моей родительницы. Не сериальное поведение грязного ребенка, оказалось довольно обыденным для акушерок. Пробыв в роддоме положенное время, здорового, но слегка крупного ребенка выписали домой со всеми документами. По документам меня величали Вадимом Николаевичем Рублевым, фамилия скажем так, патриотичная.
И тут-то, и начались плохие предзнаменования для моей последующей жизни. Такси почти подъехало к дому, когда на улицу вышла процессия, прощающаяся с одним из жильцов этого дома. Не подумайте, я не суеверный, просто изредка негативное стечение обстоятельств, было признаком грядущих проблем. Вернемся к дому, машине такси пришлось закладывать новый крюк, чтобы ни пересечь след процессии. Забегая слегка вперед, не помогло данное средство.
Уже через месяц нахождения в квартире, я стал чахнуть. А потом, чуть не впал в кому, хорошо, что в областном городе врачи вовремя установили диагноз. Вдаваться в медицину сильно не буду. Но врожденная болячка имела уйму побочных эффектов и проблем. Первая, из которых постоянная, Заместительная гормональная терапия. Кто скажет, что это абсолютно нестрашно, тот пусть прыгнет с небоскреба. Ибо, если пропускаешь лекарства, то можешь завести отношения с безносой женщиной неопределенного возраста с сельскохозяйственным инструментом в хилых руках.
Второе, мой организм не усваивал соль из пищи, редкость заболевания ставила в ступор половину врачей. Поэтому, если мне хоть чуток становилось плохо, меня увозила скорая в областной центр или в столичную Академию на изучение. Поэтому, до шести лет я проводил время пятьдесят на пятьдесят дома или в больнице. Больше всего светил науки интересовала мозговая активность, увы, прием препаратов мог повлиять на заторможенность развития и легкую умственную отсталость. Но мне повезло, меня это миновало, зато все остальные радости меня нагонят со временем, но пока мне всего шесть.
Перейдем сразу к поступлению в первый класс, к моменту которого, я умел считать и знал два алфавита, отечественный и английский. Еще ряд стихов на обоих языках. Все тесты комиссии прошел быстро и не волнуясь (волнения мне были противопоказаны, потому, как могли сбить дозировку препаратов). Комиссия выставила мне почти самый высший балл, и по теории мне была прямая дорога в доблестный класс ботанов «А». Но внимательно глянув документы, строгие служители образования увидели там справку с жуткой надписью «Инвалид детства». Не сговариваясь, отправили меня в класс коррекции, потому как там место инвалидам и прочим кто не потянет программу.
Первое сентября, меня привели в костюмчике с букетом каких-то цветов. В цветах я научусь разбираться спустя почти десять лет, а пока все что у меня в руках, то веник. Я дико боялся детей, потому как никогда не видел их в таком количестве, это я еще в 1996 году пошел в школу. Про материнский за второго, тогда еще и не слышали, и не задумывались. Я старался держаться ближе к учительнице, потому как боялся, что меня затопчут.
На второй день начались уроки, в классе коррекции они начинаются с изучения обложки букваря, когда я от скуки рассказал сначала русский алфавит, потом английский. Учительница стала бледной и покинула класс, она направилась к завучу. Идея беседы была проста, сбагрить Рублева из ее класса в любой другой класс. Так, ко второму уроку, я стал учеником «Б» класса, но тут меня поразила советская привычка классной руководительницы.
Акулова Агния Серафимовна, учительница первого «Б», в молодости была преподавателем физической культуры, в простонародье Физры. В начале светлых девяностых, переподготовилась на педагога младших классов, и начала нести свет детям. Но привычка советской школы спорта ее не покинула, в любую погоду она открывала окно в классе. Увы, проветривания на меня влияли не самым хорошим действием, обычно мне хватало маленького минутного сквозняка, чтобы свалится с температурой.
Смотря на то, что я пропустил около семидесяти процентов первой четверти, меня перевели на домашнее обучение. Для моей социализации это было дико не хорошо, но для здоровья полезно. Учить меня, так и осталась непревзойденная Агния Серафимовна, к концу второй четверти она уже сама решала, как мне усваивать материал. Ее наполеоновское решение, перевести меня на широкую линейку в третьей четверти, привело к тому, что мой почерк никто не понимает. Так же она запретила мне читать вслух и проговаривать текст во время написания, у нее давление, голова болит, а тут еще я с нудным голосом и гнусавостью. Хозяин-барин, я до определенного возраста не спорил с педагогами и вообще со старшими, воспитание.
Так, медленно и постепенно, я перетек во второй класс, в детстве я очень любил рисовать. Мои рисунки катались на множество выставок города и областные, подвох я пойму только в третьем классе, к этому мы вернемся позже. А пока, начало второго класса, мама вышла на работу, отец всегда работал, но общение с ним у нас никогда не клеилось. Несмотря, что Рублев Николай Лукич был очень начитан, исторически подкованным машинистом-инструктором, для жизни в не работы, он был не пригоден.
Николай Лукич был пятым сыном в семье Рублевых, в раннем детстве лишился матери и искренне не переваривал мачеху, которую привел на похороны Лука Васильевич. Согласно семейным преданиям, окончил железнодорожный техникум и в армии угнал локомотив, не сел Николай Лукич лишь по тому, что статьи не было. Как оказалась, недуг, который точил меня и вызвал нелюбовь деда Луки Васильевича, являл себя именно в роду Рублевых в разных формах детской смертности. Я просто первый, кто пережил порог детской смертности, и как получилось, первый инвалид на семью матери и отца. Отцу я был не интересен, поиграть он со мной мог, но игры были крайне идиотскими, один раз он выбил мне молочный зуб. А однажды, утопил.
Это было как раз после окончания первого класса. Мы отправились на речку, это был первый раз, когда мне разрешили зайти в воду. Отец вызвался учить меня плавать, а мама отправилась на глубину плавать, а меня взял за руку отец и медленно повел по воде. В Николае Лукиче было без двух сантиметров два метра роста, во мне, увы, роста было скромно. Мы шли по реке, и отец рассказывал про историческую ценность реки, и так увлекся назидательным монологом, что не замечал ни чего вокруг. Я споткнулся в воде об какой-то мусор и окунулся с головой в воду, и увы, с испугу хлебнул воды. А отец продолжал вести за руку захлебнувшегося ребенка, дальше я помню только мало цензурную тираду мамы. Краткое содержание речи несло смысл того, что мой достопочтенный родственник эгоист и дети это не его. После этого случая, я до смерти боюсь утонуть в реке, поэтому я никогда не плавал, и дальше лягушатника в воду не захожу.