Ярослав Зубковский – Кино и немцы, или исповедь самоубийцы (страница 6)

– Что у вас? – задал он странный вопрос, рассматривая машину поверх наших голов.

– Как что? Труп! – резко ответил Влад.

– Один? – снова спросил мужчина.

– Ну, пока один, – нахмурившись, произнёс я.

– Это хорошо, – приветливо улыбнулся мужчина, – меня Степаном зовут, я тут дежурный.

– Чего же тут хорошего? – недовольным тоном произнёс я, всё же пожимая ему руку.

– Да, вы не сердитесь, хорошо, что один труп, – пояснил Степан, открывая вторую половинку дверей, – просто три часа назад мне привезли целых пять трупов, из них двое деток, – резко перекрестившись, он чуть тише добавил, – царствие им небесное.

– А что с ними случилось? – спросил Влад.

– Автомобильная авария, две машины лоб в лоб, все насмерть. Да вы заносите своего, укладывайте на эту каталку и будем оформляться, – коснулся он ручки металлической конструкции на колёсах с оцинкованной лежанкой. Мы с Владом сделали, как было велено, и покатили каталку по коридору к столу, где уже под светом настольной лампы расположился дежурный.

– Фамилия, имя, отчество вашего умершего? – склонившись над толстой тетрадью, спросил Степан.

– Кувшинов Вячеслав Иванович, – ответил я, присаживаясь на стул и тут же добавил, – капитан.

– Ну, звания и титулы здесь уже не важны, – вздохнув, произнёс работник морга и, подняв голову, продолжил, – причина смерти?

– Суицид, – ответил я, наблюдая за заполнением граф в журнале.

– Повесился он, – грубо уточнил Влад.

– Вещи есть при нём какие-нибудь? – снова спросил Степан.

– Да, нет на нём ничего кроме трусов, – ответил я, кинув взгляд на книгу, лежащую на углу стола с экзотическим для меня названием «Душа после смерти».

Степан подошёл к каталке и откинул простынь.

– Крещёный ваш капитан или нет?

– А мы откуда знаем, – буркнул Влад.

– Жалко, его теперь даже церковь отпевать не будет, – мрачно произнёс Степан.

– Это почему? – удивился я.

– В православии самоубийство самый страшный грех, – мужчина привязал бирку с фамилией из жёлтой клеёнки к большому пальцу ноги капитана и добавил, – страшней даже, чем убийство другого человека.

– А ты откуда это знаешь? – удивился Влад.

– Никому не скажете? – понизив голос, спросил он.

– Нет! – в один голос ответили мы с напарником.

– Хочу в духовную семинарию поступать, – накрывая простынёй Кувшинова, произнёс Степан и в голос добавил, – ну, что, поехали?

Мы двинулись по длинному тёмному коридору, освещаемому редкими тусклыми светильниками, постепенно уходящему вниз. Мы с Владом везли каталку, а дежурный шёл впереди, периодически, где было совсем темно, включая фонарик.

– А убийство другого человека, разве не бо́льший грех, чем самоубийство? – спросил я, размышляя над словами Степана, и мой голос гулким эхом отразился от стен.

– Нет. Убийца может покаяться в церкви за свой грех, а самоубийца уже нет. И все грехи его перейдут в посмертную жизнь. Бог протягивал ему руку, а он отвернулся от него.

– Офицер покончил с собой, а это ой, как не просто… – спустя некоторое время, возобновил я наш разговор, когда мы упёрлись в железную дверь.

– Подержи-ка фонарь, – попросил меня Степан, доставая из кармана связку ключей и, глядя на меня в упор широко-раскрытыми глазами, продолжил, – не просто продолжать жить тогда, когда тебе уже невмоготу. Вот это не просто.

Дежурный пощёлкал выключателями на стене, открыл дверь и пропустил нас вперёд. Раскромсанный череп мужчины возник передо мной на полке справа от входа, а холодный воздух морозильных камер морга сразу пробрал меня до костей. Почти на всех полках двухъярусных металлических стеллажей замерли со следами смерти: израненные, одутловатые, изуродованные, разбухшие, исковерканные или обугленные тела. Запах смерти объял нас, здесь лежали чьи-то оборванные судьбы, за каждой из которых были горе, скорбь и слёзы.

Медленно продвигаясь вперёд, я старался не всматриваться и не заострять внимание на детали повреждений их тел, но зрительная память сама фиксировала травмы и потом, спустя многие годы, ещё долго воспроизводила их в моей голове. Влад тоже держался, хотя его побледневшее напряжённое лицо и расширенные глаза, говорили, что он тоже не был готов к такому зрелищу.

– Сюда его давайте, – вздрогнул я от слов Степана, который уже обогнул ряд стеллажей с другой стороны, – здесь место свободное есть.

Мы втроём подняли тело офицера и переложили на оцинкованную полку.

– А простынёй его накрывать? – задал я дежурному глупый вопрос.

– Нет, это ему уже не нужно, – спокойно ответил Степан.

– А наш-то, прям красавчик по сравнению с этими, – скосив глаза по сторонам, произнёс Влад.

СЕРИЯ 6. ГОСПИТАЛЬ

Приняв должность на новом месте службы, я сразу выяснил, что в городе Эрфурте есть Медицинская Академия, в которой можно будет обследовать и лечить сына. По вечерам и выходным я стал обустраивать наше семейное гнёздышко, ожидая приезда семьи. Лолита в это время оформила заграничные документы и, находясь в больнице с Янушкой, дожидалась, когда у него улучшатся анализы, и они смогут выехать ко мне в Германию.

Нам выделили комнату площадью почти 30 квадратных метров в трёхэтажном кирпичном доме 19 века на втором этаже. На третьем этаже была мансарда для одной семьи майора Чернова, на нашем этаже была коммуналка на три семьи: старшего лейтенанта Мамаева, лейтенанта Гончара и моя. На первом этаже размещался войсковой магазин и кафе, где проводились торжественные мероприятия и праздники. Я сразу подружился с Женькой Гончаром и его женой Танюшей, которые прожили в Германии уже год и подсказывали мне где-что можно купить, чтобы подготовить комнату ко встрече Лолиты с сыном. Как и всем военнослужащим первое время нам придётся около месяца пользоваться кроватью и некоторой кухонной утварью, оставшейся от прежних хозяев, пока не придёт наш контейнер из Союза. Для Яна пришлось временно поставить солдатскую кровать, отгородив её двумя старыми армейскими шкафами от общего пространства, у меня получилась уютная детская комнатка. Обои в комнате были более-менее нормальные, а вот пол был убитым. Пришлось ходить по немецким хозяйственным магазинам, покупать кроме посуды, шпатели и шпаклёвку для пола. К сожалению, в школе и военном училище я учил английский язык, поэтому объясняться с продавцами очень часто приходилось на пальцах. Иногда, подтрунивая над немцами, я, несколько раз, заходя в магазин громко говорил: «Так!», продавщицы и даже некоторые покупатели всегда дружно отвечали сокращённым приветствием от guten tag: «Tag! Tag!»

За неделю пол был мною приведён в порядок, оставалось только его покрасить, но мне совсем не хотелось покрывать его коричневой краской, как это делают все. Недолго думая, я решил покрасить пол в салатовый цвет, который должен обязательно успокаивать моих любимых Лолиту и Янушку. Слух о придурочном лейтенанте, покрасившим пол в цвет ярко-зелёной лужайки быстро облетел весь полк, и ко мне в гости стали приходить любопытные, которые хотели своими глазами убедиться в этом неординарном деянии. Одним из первых наведался зам командира по тылу, который предупредил, что после окончания моей службы здесь, я обязан буду перекрасить пол в общепринятый коричневый цвет. Иногда вечером заходили некоторые барышни женского пола, которые не только любовались неожиданной цветовой гаммой напольного покрытия, но и тонко намекали, что они не прочь скоротать мои холостяцкие будни до приезда жены. Всем этим дамам было вежливо отказано в доступе к лейтенантскому телу, хотя моя бурная фантазия рисовала их томные стоны во время падения с моей помощью из окна второго этажа.

В конце лета я получил долгожданное письмо от Лолиты.

«Ярик, родной, здравствуй!

Сегодня нашему сыну 2 года и 2 месяца, и 2 месяца со дня смерти моего отца. Сижу в палате и плачу, всех выписали, остались мы с Янушкой. Сегодня проводили Медведковых домой, мальчику полтора года с мамой лежал, так Януха с ним игрался хорошо, а сегодня и их выписали, это уже пятые, которых мы проводили. Только и провожаем. Лежим 17 дней. Повысили преднизолон до 6 таблеток, но я даю 5. Сказали, что если возвращаются к начальной дозе, то добавляют ещё одну таблетку, но я не стала давать 6. Дают преднизолон, так как препарат «Лейкеран» в Смоленске не нашли. Анализы немного улучшились, завтра сдадим мочу на белок, узнаю результат, сразу напишу тебе. Но всё равно, радости никакой нет, боюсь, что начнут снижать таблетки, а белок опять увеличится, ведь так уже было. Думаю, на этом всё не кончится, так, что ты всё узнай, куда нам надо будет обращаться, когда мы приедем в Германию. Узнай, где посильней нефрология, есть ли лейкеран или другие цитастатики для детей.

Я всё думаю, за что меня так наказала жизнь, за что мне столько горя? Если опять не вылечу Янушку, чувствую, что больше не смогу, потому что всё уже и так идёт на последних силах. Постоянная боль, я слишком много потеряла, слишком много! Я себя потеряла, ты не сможешь меня понять, в этом нет твоей вины потому, что эта боль тебе незнакома. Я раньше не могла представить, что бывает так больно человеку. Если бы жив был отец, мне бы намного легче было бы перенести всё, чтобы не случилось. Ты не узнаешь меня, я ни я, меня нет, я перестала радоваться, я не могу смеяться.

Получила переводы, получила письмо, где ты пишешь, что подполковник должен передать письма и книжку, но никого пока не было, а может и не передаст, будет ещё одна проблема. Ну, вот пока и всё.