Ярослав Золотарёв – Коренная Сибирь (страница 2)

История здесь не отвлечённое знание. Чтобы понять, почему спор о трубопроводе через оленьи пастбища так болезненен, нужно знать, как эти пастбища уже теряли — в XVII, XIX и XX веках.

Четвёртая причина связана с тем, что о коренных народах Сибири в последние годы говорят много и громко, но редко — их собственными голосами. В публичных спорах слово «деколонизация» одни произносят как требование, другие — как обвинение. Одни видят в истории Сибири сплошную колониальную историю, которую нужно наконец признать. Другие настаивают, что Россия не была колониальной империей, что народы Сибири вошли в неё мирно и получили от неё больше, чем потеряли, а разговоры о колониализме — привозной сюжет, нужный её противникам. Обе стороны охотно ссылаются на хантов, бурят или саха, но гораздо реже спрашивают, что думают сами ханты, буряты и саха. А они, разумеется, думают по-разному.

Эта книга не политический манифест. Она не предлагает готового ответа на вопрос о будущем устройстве страны. Но у неё есть позиция, и её честнее назвать сразу. Мы считаем, что народы Сибири были и остаются субъектами своей истории, а не фоном для чужой. Они воевали и договаривались, уходили и возвращались, заимствовали и сопротивлялись, спорили друг с другом и меняли друг друга задолго до прихода русских и после него. Насилие, которое сопровождало завоевание Сибири и её советскую перестройку, нужно называть насилием. Но нельзя превращать коренные общества в безмолвных жертв, у которых нет собственной воли. Уважение, как мы говорили в первой книге, не требует идеализации.

Пятая причина — простая нехватка книг. О коренных народах Сибири написано очень много, но почти всё это либо академическая этнография, которую трудно читать неспециалисту, либо советская популярная литература с её обязательной «дружбой народов» и счастливым финалом, либо зарубежные исследования, которые доходят до русского читателя поздно и не всегда. Работы Юрия Слёзкина и Андрея Головнёва, книга Форсайта показывают, как можно рассказывать эту историю по-другому. Но книги, которая соединяла бы очерк культур с историей отношений с русскими и была бы написана для обычного читателя, по-прежнему не хватает.

При этом интерес к этой теме растёт, и растёт снизу. Якутское кино стало заметным явлением. Горловое пение и сибирские орнаменты давно вышли за пределы этнографических музеев. Молодые горожане учат языки, которые их родители стеснялись передавать детям. Генетики, изучая древнюю ДНК, показывают, что люди жили в Сибири десятки тысяч лет и что от сибирских популяций ведут своё происхождение и коренные народы Америки. У этого интереса должна быть хорошая опора, а не только красивые картинки и мифы — как героические, так и обличительные.

Наконец, последняя причина — личная для этой серии. «Старая Сибирь» рассказывала, как русские пришли за Урал и как из них выросли сибиряки. Мы старались не забывать, что пришли они в населённую землю. Но сама логика книги заставляла смотреть на Сибирь из острога, из крестьянской заимки, из губернского города. Коренные народы появлялись на её страницах тогда, когда их история пересекалась с русской: платили ясак, поднимали восстания, торговали, выходили замуж за казаков.

Эта книга пытается развернуть взгляд. Мы будем смотреть на Сибирь из чума, из юрты, из балагана, из берестяной лодки. Сначала — какими были эти общества, как они устраивали семью, род, власть, собственность, отношения с соседями и с миром духов. И только потом — что с ними сделали пришельцы и что они сами сделали с пришельцами. Без второй половины первая книга оставалась бы неполной. Без первой половины вторая книга стала бы просто ещё одной историей завоевания.

Но прежде чем говорить о народах, нужно договориться о словах. Как их называли, как они называют себя сами и что вообще значит слово «коренной» — об этом следующий пункт.

0.3. Как их называли и как называть

У каждого народа Сибири есть по меньшей мере два имени: то, которым он называет себя сам, и то, которым его называли другие. Почти три века русские документы знали остяков, вогулов, самоедов, тунгусов, ламутов, гольдов, гиляков. Ни одно из этих слов не было самоназванием. Русские обычно узнавали о новом народе не от него самого, а от соседей, через переводчиков, толмачей, проводников. Поэтому в бумаги попадало то, как народ называли соседи, а не он сам.

Так якуты получили своё имя от тунгусов (сами себя они называют саха). «Остяк», вероятно, пришло из тюркских языков, где похожим словом называли чужих, не мусульман. Иногда одно имя растягивали на совершенно разные народы. Остяками русские звали и хантов на Оби, и кетов на Енисее, и селькупов между ними, хотя языки этих трёх народов отличаются друг от друга не меньше, чем русский от арабского. Отсюда «енисейские остяки», «остяко-самоеды» и прочая путаница, которую историкам до сих пор приходится распутывать по архивам.

Самое известное из таких имён — «самоеды». Происхождение слова спорно. Скорее всего, оно пришло из какого-то финно-угорского языка и к еде никакого отношения не имело. Но для русского уха оно звучало как «самих себя едят», и народная этимология сделала своё дело. Имя, которое изначально ничего не значило, стало восприниматься как обвинение в людоедстве. Только в советское время его окончательно заменили самоназваниями: ненцы, энцы, нганасаны, селькупы. Само слово «самодийские» лингвисты сохранили как название языковой группы.

Самоназвания устроены иначе. Удивительно много из них означают просто «человек» или «люди». «Ненэць» — человек. «Нивх» — человек. «Нганасан» в своей основе тоже означает человека. Эвенки, ханты, манси, эвены называют себя словами того же смысла, как и многие народы мира. Чукчи называют себя луораветлан — «настоящие люди». А русское «чукчи» пришло от чукотского чаучу — «богатый оленями», то есть кочевник-оленевод. Одна часть народа оказалась названием для целого. Так же и слово «коряк», по-видимому, связано со словом «олень». Юкагиры называют себя одул, ительмены — ительмен, «здешний житель».

В этой книге мы следуем принятому сегодня правилу: называем народы так, как они называют себя сами, если это имя прижилось в русском языке. Мы пишем «ханты», а не «остяки», «нанайцы», а не «гольды», «нивхи», а не «гиляки». Старые имена остаются там, где мы цитируем документы или говорим о том, как видели эти народы пришельцы. Слова «остяк» или «самоед» в устах воеводы XVII века — такой же исторический факт, как сам воевода.

Кроме имён отдельных народов, у государства всегда было и общее слово для всех, кто жил в Сибири до русских. Эти слова меняли смысл вместе с политикой.

В XVII веке главным было «ясачные люди». Государство определяло человека через то, что он платит. Ясачный — это данник, и неважно, какому богу он молится и на каком языке говорит. Крещёный ясачный переставал быть ясачным и становился русским: так человек выходил из одной категории в другую.

С Уставом Сперанского 1822 года утвердилось слово «инородцы», то есть люди иного рода. Устав делил их на три разряда: оседлые, кочевые и «бродячие». Разряд определял и права, и повинности. Как мы видели в «Старой Сибири», распределение по разрядам нередко бывало произвольным. Слово «инородец» было административным термином, а не бранью. Но в нём уже заложена точка зрения: инородец — иной по отношению к кому-то, кто здесь «свой». Сегодня это слово вышло из употребления, и мы используем его только как исторический термин.

В ХХ веке появились «туземцы», «малые народы Севера», затем «народности Севера». Советская наука различала «нации» и «народности»: народность считалась ступенью ниже, народом, который ещё не дорос до нации. В советском перечне «малых народностей Севера» с 1920-х годов стояло 26 названий. Попасть в него значило получить от государства опеку и льготы, но и признание своей «отсталости», которую предстояло преодолеть.

Каждое из этих слов — не просто ярлык. За каждым стоит представление о том, кем эти люди были для государства: данниками, подданными особого разряда, отсталыми, которых надо поднимать, получателями помощи. Язык, которым мы о ком-то говорим, всегда немного рассказывает и о нас самих.

Коренные малочисленные: юридический смысл

Сегодняшний юридический язык сложился в 1990-е годы. Конституция 1993 года гарантирует права «коренных малочисленных народов в соответствии с общепризнанными принципами и нормами международного права» (статья 69). Закон 1999 года «О гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации» определяет такой народ по четырём признакам. Он живёт на территориях традиционного расселения своих предков. Он сохраняет традиционный образ жизни, хозяйство и промыслы. Он осознаёт себя самостоятельной этнической общностью. Наконец, его численность в России меньше пятидесяти тысяч человек.

Первые три признака говорят о связи с землёй, о культуре и о самосознании. Четвёртый — просто число. Именно он и делает всю конструкцию странной. Якуты, буряты, тувинцы, алтайцы и хакасы живут на земле своих предков не меньше, чем эвенки или ханты. Но их больше пятидесяти тысяч, поэтому в перечень малочисленных они не входят. У них есть республики, но нет того набора прав на землю и промыслы, который закон даёт малочисленным. Зато в перечень попали мелкие тюркские группы южной Сибири — шорцы, телеуты, тубалары, челканцы, кумандинцы, чулымцы, — которых раньше считали частями алтайцев или хакасов. Для них статус малочисленного народа оказался выгоднее, чем растворение в большом соседе.