Ярослав Золотарёв – Коренная Сибирь (страница 1)
Ярослав Золотарёв
Коренная Сибирь
Введение
0.1. История, которая теперь будет
В первой книге, «Старой Сибири», был раздел с необычным названием: «История, которой здесь не будет». Мы перечислили множество народов Сибири, сказали почти о каждом по несколько абзацев и честно признали, что такая пропорция несправедлива. История любого из них несравнимо богаче. Там же прозвучало обещание: эта история заслуживает отдельной книги, где русские появятся не в первой главе в роли главных действующих лиц, а лишь тогда, когда войдут в уже существовавшую историю этих народов.
Эта книга и есть попытка выполнить обещание.
В «Старой Сибири» нас интересовало общество, возникшее в результате русского движения за Урал. Поэтому ханты, татары, эвенки, якуты, буряты и чукчи появлялись на её страницах в тот момент, когда их история пересекалась с историей казаков, воевод и крестьян. Они были ясачными плательщиками и противниками в войнах, союзниками и проводниками, соседями старожильческих деревень, иногда родственниками их жителей. Всё это правда. Но это правда, увиденная с одной стороны.
Теперь мы посмотрим с другой.
Стоит сменить точку обзора, и привычная картина переворачивается. Для русской истории 1582 год, когда Ермак взял Кашлык, — начало большой эпохи. Для хантыйского рода на Оби это лишь один эпизод среди многих: прежде были новгородские походы за данью, власть сибирских ханов, войны и союзы с соседями. Для кета на Енисее или нивха на Амуре русский казак — очередной пришелец в истории, которая тянется тысячелетиями. А для чукчей долгая череда войн с Российским государством закончилась тем, что в 1760-х годах государство само упразднило Анадырский острог и ушло. Тогда стало ясно, что силой ничего не добиться.
Одни и те же события выглядят по-разному в зависимости от того, откуда смотреть. Для воеводы ясак был статьёй дохода и строкой в отчёте для Москвы. Для рода он становился обязанностью, которая перестраивала всю жизнь: охотиться теперь нужно было не только ради пропитания, но и ради соболя, а старейшина превращался в посредника между своими людьми и чужой властью. Аманат для приказной избы — обычная мера предосторожности. Для семьи это заложник, чья жизнь зависит от исправной уплаты дани.
Поэтому в этой книге русские не исчезнут, но займут другое место. Они будут приходить в истории народов тогда, когда пришли на самом деле, — иногда рано, иногда очень поздно. Соседство, торговля, войны, крещение, законы империи, советские преобразования — всё это войдёт в рассказ. Но центром повествования станут сами народы Сибири.
И даже это не главное.
Главное, что история народа не сводится к истории его отношений с государством, даже самым могущественным. Как был устроен род и почему нельзя было жениться внутри него. Кто и как делил добычу после охоты. Кто решал споры и чем заканчивалась кровная месть. Как жили оленеводы в тундре, рыболовы на великих реках и скотоводы в степи. Во что верили, кого почитали и чего боялись. На каких языках говорили и как эти языки связывали народы, разделённые тысячами километров. Именно этому будет посвящена большая часть книги.
Две книги вместе образуют две половины одной истории. «Старая Сибирь» рассказывала о том, как в Сибири появились сибиряки. «Коренная Сибирь» рассказывает о тех, кто был здесь до них, жил рядом с ними и живёт до сих пор. В последнем разделе эти половины снова встретятся. Мы поговорим о том, как складывались отношения коренных народов с русскими, почему многие языки и культуры оказались на грани исчезновения, и о вопросе, который неожиданно связывает обе книги: кого вообще можно считать коренным жителем Сибири.
Но прежде нужно объяснить, почему этот разговор нужен именно сейчас.
0.2. Почему эта книга нужна сейчас
Джеймс Форсайт закончил свою «Историю народов Сибири» в 1991 году, когда Советский Союз доживал последние месяцы. Последний его вывод звучит неожиданно. После всех перемен XX века, после коллективизации, интернатов, нефтепромыслов и перестройки, вопрос о том, как коренным народам Сибири жить в современном государстве и остаться собой, «сделал полный круг» и вернулся к тому месту, где стоял в 1920-е годы. Тогда тоже спорили: охранять ли земли северных народов от пришельцев или «втягивать» эти народы в общую жизнь страны. Тогда тоже звучали слова «автономия», «самоуправление», даже «резервация».
С тех пор прошло больше тридцати лет. Круг, кажется, совершил ещё один оборот. Поэтому начать стоит с простого вопроса: зачем писать эту книгу сейчас, а не когда-нибудь потом?
Первая причина самая измеримая. По переписи 2021 года к сорока коренным малочисленным народам Севера, Сибири и Дальнего Востока отнесли себя около 262 тысяч человек. Самые крупные из них — ненцы (около 49,6 тысячи), эвенки (около 39 тысяч), ханты (около 31 тысячи). Самые маленькие исчисляются сотнями и десятками: нганасан меньше семисот, алеутов около ста двадцати, кереков два десятка.
Эти числа сами по себе не говорят о вымирании. Большинство народов за последние десятилетия не уменьшились, а выросли. Советские и дореволюционные пророчества о «естественном исчезновении инородцев» не сбылись, и об этом ещё будет сказано. Но за численностью скрывается другая, более тревожная цифра — число тех, кто говорит на языке своих предков. По той же переписи кетским языком владел 61 человек, а пользовался в быту 33. Керекским владели четверо, и никто не говорил на нём каждый день. Даже у ненцев, чьё положение считается относительно благополучным, язык знает примерно половина.
Народ не равен своему языку. Люди, которые говорят по-русски, не перестают от этого быть хантами или эвенками, и этой теме в книге будет уделено отдельное место. Но язык — это не просто средство сообщения. В нём хранятся названия рек и урочищ, которые помнят, кто здесь жил, система родства, по которой человек знает, на ком можно жениться и кому он обязан помочь, песни, заговоры, шутки, способ думать об оленях, о рыбе, о мёртвых. Когда уходит последний носитель, вместе с ним уходит целая библиотека, у которой нет копии.
Многие сибирские языки перестанут звучать в живой речи при жизни людей, которые сегодня читают эту книгу. Это не метафора, а простая арифметика возрастов. Рассказывать о культурах, пока их носители живы и могут возразить автору, — лучше, чем писать о них потом по архивам.
Вторая причина связана с самим счётом. Перепись 2021 года дала неожиданный результат: около 17 миллионов человек, почти каждый восьмой житель страны, не указали национальность вовсе. Причин много, от небрежности переписчиков до того, что человек не видел смысла отвечать. Но главный вывод прост: мы гораздо хуже, чем кажется, знаем, кто и как себя называет.
Это важно, потому что численность в России — не только статистика, но и право. Статус «коренного малочисленного народа» закон даёт народам численностью меньше пятидесяти тысяч, и от него зависят льготы, право на традиционное природопользование, квоты на рыбу и зверя. Ненцев сегодня 49,6 тысячи. Самому многочисленному из малочисленных народов в буквальном смысле осталось четыреста человек до черты, за которой он юридически перестанет быть малочисленным. Проблема не выдуманная: она показывает, насколько условны границы, которые государство проводит между «коренными» и «некоренными», между «малыми» и «большими». Об этих границах подробнее пойдёт речь в следующем пункте.
Для нашей книги это не частный вопрос. В «Старой Сибири» мы писали о старожилах, которые в XIX веке называли себя «коренными» в отличие от «расейских» переселенцев. Мы писали о камчадалах, марковцах, русскоустьинцах, гуранах — небольших общностях, выросших из браков пришлых мужчин и местных женщин. Форсайт напоминает эпизод 1926 года. Советская власть решила, что отдельной камчадальской национальности не существует, и всех жителей Камчатки, не говоривших по-ительменски, записала русскими. Ительменами остались восемьсот с небольшим человек в долине Тигиля. Народ сократили росчерком пера.
Многие сибиряки знают о своих хантыйских, якутских, бурятских или тунгусских прабабушках только по семейным преданиям, по фотографии в альбоме, по «азиатским» скулам у половины родни. Бумаги говорят «русский», а память говорит что-то другое. Книга о коренных народах Сибири — это отчасти и книга о них, о тех, кто оказался между графами переписного листа.
Третья причина — земля. На протяжении четырёх веков русской истории Сибири главный конфликт между пришельцами и коренными жителями шёл не о вере и не о языке, а о том, кому принадлежат реки, пастбища, охотничьи и рыболовные угодья. Воеводы XVII века называли землю «пустой», хотя она кормила десятки народов. Устав Сперанского 1822 года исходил из того, что вся земля принадлежит государству, а «инородцы» лишь пользуются ею с его позволения. Советские планировщики переносили посёлки, объявляли сёла «неперспективными» и затопляли долины водохранилищами, не спрашивая тех, кто там жил.
Этот конфликт не закончился. В 1989 году ханты и манси составляли меньше полутора процентов населения собственного автономного округа: он стал главной нефтяной провинцией страны. В мае 2020 года под Норильском из хранилища ТЭЦ вытекло около двадцати одной тысячи тонн дизельного топлива. Оно ушло в реки Далдыкан и Амбарную и дальше, к озеру Пясино, — на земли долган, нганасан, ненцев и эвенков. Это была одна из крупнейших подобных аварий в Арктике. А с каждым годом всё заметнее другой, медленный процесс: потепление, таяние мерзлоты, изменение путей миграции оленей и рыбы. Первыми его на себе чувствуют как раз те, чьё хозяйство держится на знании природы, а не на её преодолении.