Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 69)

– Да так. Напомнили по старой дружбе.

– Дружбе?

– Ну.

– Это за что?

– Вступился за кое-кого.

– Вступились?

– Ну.

– Подрались?

– Короче, над одним мальчиком издевались другие. Я их прогнал. Ударил одного. Или двоих, не помню.

– Оу.

– А там у этого, которого ударил, отец очень важный. И меня посадили…

– В смысле? Прямо в тюрьму? За то, что ударили мальчика?

– Ну, не в тюрьму, а в этот… Центр какой-то… – мужчина смутился. – Для нелегалов. Телефоны не забирают, вещи брать можно. Это для нелегальных, понял? Чтобы потом отправить на родину.

– А здесь-то вы как оказались?

Малик сильнее повернулся к Максу.

– Посадили сначала ко всем. Там такие же, как я, тоже пара из Таджикистана есть. Только не из Душанбе, я из Душанбе, а они из Куляба вроде. А потом отвели в отдельную комнату и там посадили, понял? И завели какого-то ублюдка и закрыли. Он подсел сначала, а потом со спины вдарил. Я не успел подняться, он меня испинал всего. Вот зубов двух нет… Но зубы – ладно. И потом меня обратно в общую комнату, а его не было. Он сказал мне тогда, что нехуй было лезть к тому парню. Мне потом сказали, что он должен был избить не сильно, а он перестарался.

– И там обо всем знали? Охранники?

– Все всё знали, – Малик откинулся на спинку кровати.

– И с ним ничего не сделали?

– Не знаю. Говорят, что отпустили. Только под зад дали.

– Да уж, – Макс не знал, что сказать. – Уроды, действительно.

– Угу.

– И после этого вас привезли сюда?

– Нет. Я там был. Там – после суда, кого депортировать должны. Депортируют, когда билеты купят. Вот и я лежал, плохо было, башка кружилась и трясло. Потом два дня блевал всё время. И тогда отправили сюда.

– А охрана?

– Сказали, без охраны.

– А если сбежите?

– Не знаю. – Сосед улыбнулся, первая эмоция. – Да я не убегу. Работа у меня была хорошая, одна девушка там была красивая, понял? А сейчас что, куда бежать, бежать-то некуда.

– Встречались?

– Не. Просто нравилась.

Макс дослушал и захотел спать.

– Я вообще это… что хотел-то сказать, – голос соседа вытягивал его, как спасательный жилет вытягивает на поверхность утащенного волной. – Вижу, что тебе хреново, будет что нужно, говори. От этих не дождешься. Две тут только нормальные, но там как смены попадут.

– Оке-ей, спа-асибо. – Свет не помешал ему провалиться в сон, сначала ему казалось, что он падает сквозь кровать и палата вертится вокруг, а потом он заснул, а на фоне звучал голос его соседа, глухой бас с легким акцентом, какая-то еще история, или это уже приснилось, он не знал.

Свет опять вырубило, только что-то где-то мерцало. Заебало, надо вызвать электрика, на Малика совершенно нельзя было положиться, умеет только ямы для цветов копать, и то размером с могилы. Аня захлопнула книгу и кинула ее куда-то в покрывально-подушечную полутень, встала и пошла к двери, чтобы спуститься и посмотреть панельку с тумблерами, пока Даня на работе (он же всё про панельку и объяснил), но, по пути бросив взгляд на зеркало, застыла. Повернулась – медленно. От увиденного даже не вздрогнула, не закричала, просто онемела, обмякла где-то внутри, а снаружи по привычке поддерживало тело, натуральная оболочка.

В зеркале она увидела, что стоит без головы. Опять.

Слегка неровный срез, уже запекшиеся, чуть-чуть потемневшие края, в этот раз не так страшно. Но всё же. Всё же Аня вдохнула прерывисто и с дрожью поднесла руки к шее.

А зеркало было овальное, с резьбой.

Аня смотрела, как пальцы щупают шею и доходят до среза. Тоненько, самым кончиком указательного она дотронулась до него и тут же отдернула, взвизгнув от неожиданной боли.

Сначала подумала, что болит незажившая рана, но оказалось, что это палец – уколола, порезала. Увидела тонкую, как робкий весенний стебель, красную дорожку на ладони.

– Я дозалью, а вы отнесите, да?

Аня развернулась. Позади нее (теперь спереди) дрожало большое, от пола до потолка, желе. Мутное, желтый лед. Что-то внутри было, что-то застыло там, светлое и… Да, поняла Аня, вот где моя голова.

Раньше так не было.

– Залива-а-аю, – донеслось откуда-то сверху и немного отовсюду, и Аня поняла, что она в соседней со своей головой миске. Завертелась, попыталась найти, чем пробить стенку или донце, но ничего не нашла. Стукнула, но отлетела. А зеркало пропало. Налился бульон и заполнил всё до краев. Аня кувыркнулась под напором и налетела на кусок моркови.

– Ты мясо промыла? – В ее толщу проникал глухой мужской голос.

– Обижаешь! Я что, первый раз?

– Ладно-ладно. Где Марта с Алей?

– Марта! Аля-а! Готово, уносите!

Всё закачалось. Аня видела через мутную жижу и стенки миски, как ее сестры несут эти два холодца на балкон.

– Потом за пельмешками зайдите, – донесся глухой распев мамы с кухни.

Света проснулась рано, плохо спала после вчерашней смены, намаялась с недавно поступившими, привезли еще совсем паренька, избитого, изрезанного, впрочем, у нее уже давно не получалось нормально поспать. За окном, очевидно, распоясался день, но шторы не пропускали солнце, лениво подергиваясь от дыхания форточки. Света достала телефон и открыла ВК.

Красная точка горела на иконке Друзья. Зудела. Чесалась на весь экран. Заявка от Ромы, врача-ординатора, с которым она тогда в сестринской… ну… В общем, висела от него заявка. Уже которую неделю. Света делала вид, что не замечала. Рому после ночи, когда умерла та женщина, Валентина Спиридонова, она видела несколько раз, почти всегда мельком, однажды он пытался с ней поговорить, но она ушла на срочный обход пациентов.

Лежала, листала новости.

Взгляд зацепился за фотографию, укололся. Лицо изображенного на ней мальчика она не забыла, как и лицо его умершей в ее смену бабушки. И вряд ли забудет. Света перешла по ссылке. «Неудобный ребенок: родители сдают сына в интернат и улетают в США». Рассекла взглядом толщу интервью, выхватывая отдельные слова. Потом еще раз – не спеша, всматриваясь в подозрительные фразы.

Открыла список контактов и долистала до строчки Отец. Задержала палец над экраном.

Посмотрела на комод и застыла. На комоде стоял рисунок, а с него смотрела женщина. Схематичные черты, вместо волос буйство соломы, родимое пятно на правой щеке. Но вот глаза – глаза были живыми, Света знала, что они умели видеть.

Сначала этот детский портрет бабушки лежал в сестринской. Света думала, что за ним вернутся, и даже сказала всем коллегам – если придут, спросят, то вот папка, под столом, не забудьте. Но никто не пришел, и Света унесла портрет домой. Сама не знала зачем. С тех пор, вот уже два месяца, женщина смотрела на Свету с комода. Света ничего не могла сделать. Переворачивала рисунок, убирала в ящик, думала выбросить, но нет. Возвращала на место. Спустя пару недель совместного проживания она стала говорить с женщиной. Та не отвечала, но было видно, что всё понимала и – это уж как пить дать – чего-то хотела.

Света начала плохо спать, заметила поредение волос. Она просила у женщины прощения. За то, что недоглядела. За то, что не помогла. За то, что трахалась с ординатором, господи, пока ее пациентка помирала. Дважды сходила в ближайшую церковь и поставила свечки – за упокой Валентины Аркадьевны Спиридоновой. Оттуда же принесла икону – средней дороговизны – и поставила рядом с портретом.

Не помогло.

Глаза смотрели. Не злобно, нет, но смотрели, и было ясно, что почему-то нет им покоя и Свете покоя не будет.

Оторвалась от рисунка и нажала на кнопку вызова.

Гудки были тягучими, лились в уши медленно, но всё ж волнительней стало, когда они закончились и начался разговор. Привет.

– Привет, – ответили Свете.

– Слушай, э-э, я…

– Рад тебя слышать, – прервал отец. Мягкий, вельветовый голос – еле знакомый, из далекого детства.

– Да, – сглотнула. – Я тебя тоже.