Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 37)

Тёма развернулся и пошел вглубь квартиры. Настя задумалась, насколько это этично – входить в квартиру вслед за ребенком. Хоть бы соседи не приняли за мошенницу, а то и маньячку. А что мама? Поди, просто не слышала звонок, готовила в кухне, всё шипит, расплескивается, гремит, шум кипящей воды, дымка жарящегося мяса, звон старой алюминиевой поварешки, коснувшейся скуластой, со сколами тарелки в почти стершихся узорах, и тут мама поворачивается – и раз! – незнакомая женщина позади сына, смотрит из темного коридора. Но мамы не было. Маленькая прихожая обрывалась через пару метров, а в коридоре было темно, так что Настя быстро потеряла мальчика из виду. Когда зажгла свет, нахлопав выключатель на стене, то увидела пол, весь в комьях пыли и черных разводах. У стены валялось большое пальто и шапки, сплошные шапки. Ну что ж, разуваться, пожалуй, не буду.

Из холла прошла в гостиную. В углу стоял телевизор – древний, с усами антенн (вспомнились тараканы, передернуло). Напротив – диван, на нем – вздымающаяся туша, с каждым выдохом выпускающая хриплый свист, будто сдувался огромный шар. В Настином представлении так сдувались, сдавались неведомые огромные шары.

Подошла поближе. Вот оно что! Ну конечно! Как она сразу не узнала? Это же та женщина с сыновьями, она тогда, это она пришла, когда Настя в феврале заезжала в школу. Та, в пальто. Без боевой экипировки сразу было не узнать. И сын – это тот, что взял у Насти торт. С незамерзшими, бледными щеками тоже будто другой. И будто повзрослел.

– Татьяна Эдуардовна? – Настя потрясла женщину за плечо. – Татьяна Эдуардовна?

– Не проснется, – сказал Тёма, севший рядом с мамой на диван. – Уснула только недавно. За пару часов до вас.

Настя отошла и услышала звон. Обернувшись, увидела катящуюся бутылку – и нескольких ее сородичей, которые стояли, объединившись в стаю.

Теперь она вспомнила не только то, что женщина пришла с сыновьями. Она вспомнила, как женщина пришла – и в каком состоянии.

– Часто это бывает?

Тёма пожал плечами:

– Бывает.

– Так, ладно. Где твой брат?

Тёма кивнул в сторону двери.

Дело уже было не в диагностике. Настя всё равно не могла ее проводить без разрешения и присутствия родителя (а для этого желательно было, чтобы родитель – вот этот вот – хотя бы проснулся). Дело было в детях. В пьяной сволочи. В том, что вообще происходит в этой квартире. Что происходит? Ясно что.

Настя вошла в комнату – маленькую, кровать, стены, чуть-чуть голого пола. Задернутые шторы пропускали редкие пятна света, брат Тёмы лежал на кровати, спал. От ступни до колена его нога была в темном гипсе, распушившемся ближе к верху. Настя подошла к мальчику, наклонилась – спал тихо, бесшумно. Ладно.

Ладно.

У кровати стоял большой стакан с водой, кружка с чем-то темным, может, с чаем, тарелка с недоеденным – серым в полутьме – омлетом. Лежала детская книжка, с которой смотрел, улыбаясь, Кот в сапогах.

Тёма подошел и накрыл брата одеялом.

– Как он сломал ногу? – спросила у Тёмы Настя, выходя из комнаты и закрывая дверь.

Мальчик ответил не сразу.

– Упал.

– Просто упал? Сам?

– Да, – глаза крутились волчками по комнате. – Сам.

– И что делала твоя мама?

– …Вызвала «скорую».

– Да?

– Ну… я вызвал, – волчки остановились на полу.

– А она?

– Пошла в магазин… Но она почти сразу же вернулась!

– Ясно. Где у вас кухня, там? – Настя обогнула мальчика и прошла в узкую арку между комнатами. – У вас еда есть?

– Да, – отвечал парень, едва поспевая за ней.

– Это что, она курит при вас? – Настя указала на пепельницу на столе, из которой рос внушительный цветок из сигаретных окурков. У пакета с мусором рядом стояли другие бутылки – мятые крышки, кривые этикетки паленой водки. – Часто она пьет?

– Э-э…

– Сколько пьет в день?

– …Бутылку. – Мальчик не смотрел на Настю, будто это пил он, а не его мать. – Иногда две. Но всё хорошо, я и сам… мы и так справляемся!

Так у людей сначала вырастают большие уши, слушающие подобные рассказы, а потом бывает поздно, и становятся навсегда большие глаза.

– Социальная служба к вам приходила? Комиссия по делам несовершеннолетних?

– Мы справляемся, – протянул сквозь зубы Тёма.

Где он взял эту фразу, что он в нее вцепился, как в мать, как та в горлышко.

– Что справляетесь-то, ты понимаешь, что это ненормально, это кошмар?

– Всё хорошо, – сквозьзубное мычание. – Мы справляемся.

Настя вспомнила комнату Ильи. Вздохнула.

– Это ты приносишь брату поесть? И попить?

– Да. – Парень, очевидно, не ожидал этого вопроса.

– И ты ему читаешь?

– Да. Я всегда ему читаю.

Настя вздохнула снова. Не знала, что делать. А что делать? Детдом лучше? Родственников нет, это Настя знала от Наташи. Выбор из невозможных вариантов.

– Запиши мой номер. Нету? А домашний есть? С него, если что, позвонишь. Ну, на листочке запиши. Записал? Дай посмотрю. Если что-то случится, что угодно, или если что понадобится, позвони по нему. Хорошо? Понял? Убери к себе, в карман, тумбочку, я не знаю, куда-нибудь, чтоб не нашла. И передай маме, чтобы позвонила, когда проснется. И…

– И что? – Тёма держал листок с Настиным номером трепетно, как держат билет на поезд – который увезет в другую, другую, другую страну.

– И скажи, чтобы привела квартиру в порядок. Приедут на следующей неделе.

– Кто?

– Кто-то из школы.

Настя оглядела квартиру еще раз, квартиру, выпавшую из мира, хотя нет, так ведь полстраны живет, если не больше, до переезда к Сереже она таких квартир насмотрелась, каталог могла составить. Просто отвыкла, от всего отвыкла, как же от всего она отвыкла. Несколько оторванных половиц у стены, будто под ними искали клад или делали заначку, выбитая стеклянная (ну, уже не стеклянная) дверца шкафчика.

– А маме скажи…

– Что?

– Что приедут не из школы, а из службы опеки.

Тема ухмыльнулся. И Настя вслед за ним.

От кафеля отскакивало долетавшее дребезжание звонка. Крис мыла руки не торопясь, опоздание на урок ее особо не волновало в принципе, как и уроки и опоздания вообще. Ее волновало много чего другого, было чем занять голову помимо этой херни, спасибо. Другие девочки и девушки из разных классов хлопали дверями кабинок, вылетали из-за угла, проносились мимо раковин и спешно покидали туалет.

Крис высморкалась. Ядреный снафф, занюханный несколько минут назад, уже превратился в горькие, стекающие в рот сопли.

– Так-так, наша девочка опять баловалась? – за шумом воды Крис не услышала шагов.

– Тебя забыла спросить, – ответила отражению Юли Спиридоновой, висящему над раковиной. К той же из-за угла кабинок подошли две подружки, вроде ее одноклассницы.

– Знаешь, – Спиридонова толкнула Крис плечом в плечо, когда та повернулась и собралась пройти мимо, – как будет неприятно, если завучиха узнает. Кажись, она тебе всё еще припоминает, как ты тут курила…

– А ты что, крыса?

– При чем тут я – крыса? Просто я правильная ученица!

– Ну вот иди и учись. – Крис подошла к двери и толкнула, та на считаные сантиметры подалась вперед и вернулась обратно в дверную раму. – Что… – шепнула, не понимая, Крис. Ударенная в спину, она приложилась к двери и почувствовала, как рюкзак на плече тянет назад. – Эй, отдай! – крикнула она, но подружка Спиридоновой сделала выпад и толкнула Крис к стене, куда та отлетела.

– Что тут у нас? – Из рюкзака высыпались наушники, расческа, бумажные платки, книга. – А, вот и табачок твой. Может, из порошка твое имя на полу выложить? Ну чтобы овербеспалевно было.