Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 35)

Ну давай там поглядим

Настя встала в какой-то период ночи, когда еще за окном не рассвело (то есть в любой период ночи [в этом-то месяце (впрочем, уже светало пораньше, и на этом спасибо [но она не благодарила])]). По дороге в туалет в темном коридоре увидела полоску света – из-под двери в комнату Крис. Что ж такое, сейчас получит! Не спать в такое время. Настя подошла на мысочках и резко повернула ручку. К ее удивлению, та поддалась. Дочь спала – лежала на кровати, задернутая одеялом до самого подбородка, на одеяле – книга. Достоевский. Настя удивилась сразу нескольким вещам, потом, впрочем, подумала, что, а чему тут удивляться.

Взяла книгу и положила на столик рядом. Перед тем, как выключить свет, взглянула на дочь.

Ты дочь свою ненавидишь, не думаешь, что это замкнутый круг?

На самом деле Настя всё это знала. Это была не ненависть, считала она, как можно ненавидеть собственную дочь? Но она исписала об этом тетради, извела чернила нескольких шариковых, долгих ручек.

Она вспоминала. Всё было относительно хорошо, пока они были вдвоем – Настя и дочка, смешная, веселая, с неровными зубами, но частой широкой улыбкой. И что, что бесплодие. Зачем ей какое-то – плодие, если у нее уже есть прекрасный ребенок. Но потом – пару лет замужества, переходный возраст.

Крис повзрослела и загрубела, улыбка ушла, хоть коренные зубы и оказались ровнее молочных. А Сережа всё больше говорил о втором – их – ребенке. До свадьбы Настя ему не рассказывала – боялась вспугнуть. Потом отнекивалась тем, что не хочет, козыряла тем же своим страхом родить неполноценного, но дело было не в этом – она бы любого любила. Как любила же Крис, даже сейчас, даже такую. А в том, что не могли остановить обильное кровотечение, пришлось удалить матку, ушить маточные артерии. Там много кровоточащих сосудов, нам пришлось, вы и так потеряли очень много крови, безапелляционно резюмировал хирург. Но тогда Настя и не расстраивалась – с младенцем на руках не до всяких маточных, безматочных расстройств, не впасть бы в послеродовую депрессию.

Расстраиваться начала после. Когда Сережа всё чаще стал говорить о пополнении семьи. И почти год этих односторонних разговоров Настю довели до истерики, во время которой она вывалила на мужа всё, что носила в себе, – но с удивлением обнаружила, что вываленное не остается там, куда упало. Оно возвращается в тебя и живет в тебе, подгнивает и бродит, доводя до опьяняющей злобы.

Это было тогда.

Сейчас Настя старалась со всем этим справляться. Хоть ей и приходилось это делать самой – к Натану Георгиевичу она не доходила. Сдрейфила.

Так вот. Перед тем, как выключить свет, взглянула на дочь. Та лежала с распущенными волосами, резкие линии носа и бровей будто рисовали на лице орнамент. Настя улыбнулась родным чертам, и где-то в подреберье начало греть. С улыбкой же закрыла дверь.

А матери о приобретенной, завоеванной бесплодности так и не сказала и никогда не скажет. Не хотела увидеть у своей квартиры стадо шаманов с бубнами и жабьими лапками и до конца жизни выслушивать про свою дефективность.

– Волнуюсь, – потирала руки Настя, немного знобило.

– Вижу, – ответил Сережа. – Ну уже ничего не сделаешь. Это они?

Она высунулась из-за его плеча и посмотрела в окно.

– Да. Вроде бы да.

– Напомни, почему мы вообще сидим в месте, где цезарь стоит почти тысячу? – листал меню.

– Потому что надо им показать: мы не как оборванцы какие-то. И не как училка из школы и ее муж.

– А нельзя быть училкой?

– Можно. Но сейчас нельзя.

– Кажется, парень побогаче нас будет. – Сережа смотрел на припаркованный недалеко от ресторана бордовый пузатый «Кадиллак».

– Да, и, будет момент, не забудь упомянуть, что работаешь в металлургии.

– Настя, блин!

– Ладно-ладно. Всё, идут.

Они поприветствовали прошедших через зал к их столику мужчину и женщину, которую тот вел под руку. Представились – те, что не были знакомы, то есть Сережа с Даниилом и Анной.

– Очень приятно.

– Взаимно, – буркнуло по другую сторону стола.

Настя надела доброжелательную улыбку, и держать ее постоянно натянутой было так же сложно, как держать натянутой тетиву – она пробовала в детстве, в лагере, куда мама ее отправляла на несколько смен каждое лето.

– Мы заказали закуски, – робко. – А пока можем посмотреть горячее.

Все спрятались в меню, и через пару минут, когда официант записал в кремовый блокнот названия блюд, Даниил протянул:

– Ну-у-с?

– Мы торопимся, у нас еще сегодня встречи, – Анна.

Все вчетвером были одеты как на подиум. Мужчины – в костюмах, у Даниила – галстук, у Сережи – бабочка, Настя – в платье, на столе лежал клатч, а на Анне поверх платья была меховая накидка. Настя полутра этой субботы выбирала, в чем пойти и во что одеть мужа, наряжала его, как куклу перед воображаемой свадьбой.

Они с Сережей спорили, кому нужно начать. Она говорила, что он мужик, поэтому говорить должен он – а теперь послушай, самое главное, не забудь сказать… А он отвечал, что это ее идея, и вообще будет некорректно, если он, для них совершенно чужой, что-то начнет говорить, то есть, конечно, я тебя поддержу, но начинай уж ты сама.

– Мы хотели вот так, в непринужденной, так сказать, обстановке… – Настя хотела зажмуриться, чтобы не видеть взгляды, эти четыре сверла. – Поговорить с вами о Диме.

– Это мы поняли из звонка, спасибо. Я думала, мы о нем уже наговорились когда-то.

– Ань, подожди. – Даниил взял жену за руку. – Что вы нам хотели сказать?

Настю смутил напор. Сколько, шесть лет она с ним не сталкивалась? Уже и забыла, какая эта Анна сучковатая. Но взяла себя в руки.

– Это насчет вашего переезда. Вы же летом… в Америку? Вот насчет того, что вы переезжаете без Димы.

Нет, она совсем умалишенная.

Аня так подумала про эту дефектологиню еще давно, во время их второго или третьего разговора в школе. Та наседала, рассказывала, как воспитывать сына, говорила, что лучше, а что не надо. Бля, да у Ани трое детей, она уж, наверное, знает, как воспитывать! А у той вроде только одна дочь. Три – один. В Анину пользу.

Аня подумала, что ее любимая Анастасия Александровна практически сумасшедшая, когда та позвонила Дане и позвала их обоих в ресторан – поговорить по поводу Димы, какая-то проблема, что-то там еще, очень-очень важно. И почему они вечно прилипают и не могут отлипнуть, что это за мания.

И вот они сидели здесь, друг напротив друга. Анастасия Александровна – можно просто Анастасия, раз уж мы тут, вот так — что-то жалась и мямлила.

– Мы хотели вот так, в непринужденной, так сказать, обстановке… поговорить с вами о Диме.

Аня еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Да, это мы поняли еще из звонка, дальше?

Даня попытался успокоить жену, нежно положив свою ладонь на ее руку. Знал бы он, что это ни хрена не успокаивает.

– Это насчет вашего переезда. Вы же летом… в Америку? Вот насчет того, что вы переезжаете без Димы.

Очень интересно (нет).

Даня отпустил Анину руку. Это было почти что командой. Фас.

Только Аня уже открыла рот, чтобы что-то сказать – еще не знала, что конкретно, но точно неприятное, – как дефектологша почувствовала в себе силу для слов:

– Понимаете, я знаю, что вы летом уезжаете, мне Дима рассказал, но его не берете. Хотели оставить с бабушкой, но… Примите, кстати, мои соболезнования. Замечательная была женщина. Мы с ней виделись… однажды. Хотели оставить с ней, а теперь – в интернат. Я хотела сказать… может быть, вы передумаете? Понимаете, может быть, я смогу вам объяснить…

Аня снова открыла рот, но на этот раз быстрее оказался муж.

– Подождите-подождите, вы говорите, что нам надо передумать и взять с собой в другую страну, с другим языком, вообще в полностью другую среду неполноценного подростка?

– И что мы сами не в состоянии разобраться?

Аня начала занимать положенную ей нишу в перепалке.

Муж дефектологши прикрыл глаза – на пару секунд, но было видно, что ему неловко.

– Вы, наверное, не видите, но Дима глубоко это переживает. Он чувствует себя брошенным.

– Анастасия, мы подробно изучали этот вопрос, и мы не можем взять Диму с собой. Дело и в знании языка, и в какой бы то ни было банальной адаптации, и просто в привычной для него среде. Культурной хотя бы. В том, что – что он там будет делать, как жить?

– Ему там просто не будет места, – добавила Аня, про себя добавив: как будто ему есть место где-то еще.

– Я понимаю, – отвечала дефектологша. – Но это же ваш сын, вы не можете его просто оставить…

– Мы не оставляем его просто, – Даня. – Его приходится оставить. Тем более он будет не один, он будет жить с такими же, как он.

– Но разлучать с семьей! Но родственные узы…

– Родственные узы! – кривлялась Аня. – Немного стоят. Уж я-то знаю.

Полчаса они объясняли друг другу свои разные, необъяснимые миры. Настя говорила, что нельзя оставлять своего, кровного ребенка. Что финансовое положение семьи Спиридоновых – огромная возможность, и если нет варианта всем остаться здесь (да Настя и понимала, что она пожелала бы любому, чтобы не было варианта остаться здесь), то нужно сделать всё, что возможно, чтобы взять Диму с собой.

В ответ от Даниила и Анны поочередно она слышала, что они обдумали всё и что там в основном другие школы, общеобразовательные, до одиннадцатого класса, и в них умственно отсталые дети обучаются на общих правах. Толерантность. Вовлеченность, равенство. А какие будут общие права у ребенка, если он переедет в Штаты со средним русским (средним же? Вам виднее, вы его диагностируете. Вы же? – Ну, знаете, у него хорошие способности, для его… положения я бы сказала, что это высокий уровень… – Ну вот, со средним, значит, русским) и нулевым английским.