Ярослав Солонин – Букет Миллениала (страница 4)
Через полчаса осоловелый рыбак клевал носом, слушая шебутную речь девки. Вскоре собутыльник закричал:
– Чувак, у тебя кажись клюёт, вон колокольчик звенить.
Рыбак посмотрел тяжёлым взглядом на собутыльника, на удочки с колокольчиками, надвинул кепку на глаза.
– А ну её на хер, не нарушай романтику!
Почти все рыбаки отличались чувством юмора, а некоторые облекали свои остроты в хлёсткие выражения.
– Ну что, Федька, поймал рыбу?
– Ага, поймал кота за хуй.
Поскольку ловили в основном с набережной, неподалёку от Успенской Адмиралтейской церкви, официального туристического места, куда потом подтащат реконструированный корабль Петровских времён «Гото Предистинация», рыбаки составляли часть туристического пейзажа. Часто к ним подваливали любопытствующие со своими вопросами. Иногда мамаши подводили своих детишек: «Смотри, дя-я-я-дя рыбку ловит. Тщ-тщ-тщ, громко не разговаривай, а то дядя ругаться будет». Новые русские любили покрасоваться перед своими блядьми. Подходит такой Шкаф к рыбачку. И так с распальцовкой начинает:
– Слышь, братуха, дай рыбку половить. Десять баксов даю.
Ко мне иногда подходили красивые девушки. Иногда гопники.
– Чо, блять, ловишь?
– Ну, ловлю.
– А давай, мы тебя в воду скинем рыбам на корм.
– Не, боюсь мой дед не одобрит, – и показывал на Илюхиного деда.
– А-а-а, ну живи пока, на.
Одним из моих компаньонов по рыбалке был дородный скинхед. Он по моде того времени слушал Раммштайн, любил сериал «Дальнобойщики», не терпел «Лиц Кавказской национальности», но поскольку их на набережной всегда водилось в изобилии, он довольно часто рычал себе под нос: «Ну ничего, ничего. Придёт ещё русская весна. Всех бараноёбов на родину их отправим».
Да, ещё раз о девушках. Это только кажется, что для прелестниц рыбак – какой-то изгой, чудак в своей фуфайке, насаживающий грязного червя на крючок. То есть тот, кто никак не ассоциируется с флиртом. Молодые красивые, намакияженные, пахнущие дорогими духами, попивающие свои коктейли и шампанское, потягивающие кальяны и сигареты Sobranie живо интересовались рыбацкими делами, зачастую забывая про своих кавалеров. Мне всегда такое внимание было приятно. Не стоит недооценивать девушек, даже тех, что ассоциируются с гламуром – все они наши, от сохи, соотечественницы, при первом позыве легко стряхивающие с себя гламур и лоск. Потому что они знали, что нефтедоллары рано или поздно закончатся, Новые русские и олигархи сядут в тюрьму. А рыбак всегда накормит ухой и согреет.
Как-то мимо меня проходили два стрёмного вида парня в некрасивых татухах и с гнилыми зубами: «Ну чо, братуха, где рыбалка – там и ебалка, а? А-ха-ха-ха-ха».
VII
В начале 2000-х на Гусиновке в моде были кассетные магнитолы. Юные домушники воровали их прямо с подоконников и меняли на дозу. Представители «Партии синих» покупали себе магнитофоны Sharp, Sony, LG на кровно заработанные, чтобы скрашивать свой алкогольный досуг песнями Ярослава Евдокимова, Юрия Антонова, Михаила Круга или льющихся с FM-радиочастот мелодий и ритмов зарубежной эстрады. Счастливые обладатели «Элегий» и «Электроник» воздавали хвалу отечественному производителю. У Вовки-Цыганка перебывало много разной техники и посерьёзнее портативных магнитол. Были там и мощные стереосистемы, и радиолы, и музыкальные центры. Но всё пропивалось. Обычный цикл Вовки-Цыганка вот как выглядел.
В день получки он покупал магнитолу, батарейки к ней, несколько кассет, а заодно и модные часы, или – «котлы». Набирал полный пакет балыка, слабосолёной рыбы, сыра, копчёной колбасы и конфет, венчал всё это несколькими бутылками приличного алкоголя. Шёл по улице, врубив новенькую магнитолу и, попивая пиво, закусывал его мороженым – была у него такая прихоть. Одетый с иголочки, он расточал на всю Гусиновку дух жизнелюбия, гордости белого человека и щедрости заморского купца. Наливал каждому желающему, угощал детей конфетами, собак – колбасой, кошек – килькой в томате. Сидел в травке, и помурлыкивал: «Эх, хорошо, ёлки-палки». Ловил жизнь за хвост, поскольку она была к нему немилосердна. Жена ушла, один из сыновей подсел «на иглу», второй ничего и знать не хотел об отце-алкоголике. В юности Вовка-Цыганок был знатным ловеласом, и перетрахал многих окрестных гусиновок, а также приезжих мадмуазелей. Что касается цикла. На следующий день Цыганок догонялся остатками, шёл за самогоном. В этот день он заглядывал к Мойше, если тот был дома. И слушал мелодекламации Блока, Байрона, Бодлера и Гельдерлина, комментируя в своей излюбленной манере: «Ух, ёлки-палки, хорошо, ёлки-палки». Через пару дней Цыганок бегал по алкогольным точкам и соседям с предложением «приобрести аппарат», то есть – магнитолу, по бросовой цене. Обычно спихивал за пару бутылок самогона, ещё несколько дней перебивался, сдавая стеклотару или продавая лук с профессорского огорода. Потом брился, мылся и шёл на работу. Хмурый и задумчивый. Он сменил множество работ. Трудился в Цирке кем-то по хозяйственной части. И, по его словам, видел Юрия Хоя и группу «Сектор газа»: «Ух и набросали бутылок, ёлки-палки». Также работал в кинологическом клубе: «Меня собачки все любят, я их, ёлки-палки, понимаю». Одно время сторожил склад: «Там, ёлки-палки, были такие большие собачки. Они могли такой здоровенный ящик зубами перекусить, ёлки-палки». И множество других самых разных потогонок и синекур. Мастер на все руки.
VIII
В первую тройку выдающихся представителей «Партии синих» входили профессор Мойше Шафонский, Factotum Вовка-Цыганок и русоволосый богатырь Андреич. Также к «костяку» можно отнести саркастичного худощавого Сидра с голосом Шуры Каретного. Сидр мог подколоть, если надо – подъебать, попросить червонец до получки, да что угодно он мог. Глотка луженая, брюхо бездонное. Да ещё на Кощея похож.
Женскую фракцию «Партии синих» представляла Танюха, с которой у Вовки-Цыганка одно время был роман, блондинка Альбина, первая на районе «давалка», любительница самогона и матерных частушек. Именно от неё я впервые услышал куплет:
Она его произнесла в качестве тоста, а потом задорно опрокинула стакан с огненным напитком. Малообъяснимый феномен, но Альбина действительно была красива, не утратила чар за годы участия в политической игре «Партии синих». От неё исходили флюиды блядства и материнства. Но всё-таки Альбина, как и Танюха, придерживалась патриархальных взглядов. А вот подруги-лесбиянки с Большой Стрелецкой представляли феминистическое крыло. Впрочем, и в гульбищах они участвовали реже. Профессор Мойше Шафонский называл их: «Очаровательные вольнолюбки», по сути запустив феминитив в гущу местного глинозёма задолго до того, как это стало мейнстримом. Говоря о «Партии синих», можно вспомнить и Вовку Рыжего, который однажды пошёл продавать топор по наказу Мойше. В пути его застиг дождь, и вот с этим зловещим раскольниковским инструментом он засел в кустах, под сенью тёрна, дабы переждать непогоду. Учитывая его схожесть со Стенькой Разиным, неудивительно, что кто-то из соседей вызвал милицию. К партийным можно отнести и Кумара, относительно молодого человека, одетого в фирменный плащ и пахнущего дорогим парфюмом. Кумар был немногословен. Однажды кто-то из партийных зажёг костёр, и Кумар брезгливо отодвинулся: «С войны я не люблю костры. Когда сидишь на позиции, даже курить нельзя, а костёр – верное палево». Кумар был снайпером, и на его счету было несколько «духов». Почему Кумар? Анашу жаловал – встречались среди «синих» и левые уклонисты.
Но особое место в иерархии партии занимал богатырь Андреич. Если так угодно, это партактив. Ветеран войны в Афганистане, он называл мужиков, прошедших срочную службу где-нибудь в мирных точках, «мазутой». Мой батя в конце 80-х оттрубил в Тюмени в Железнодорожном батальоне, служба далась ему нелегко, оставив букет душевных травм, которые он обнажал только в алкогольном исступлении. Так вот, когда Андреич называл его «мазутой», желваки, конечно, играли. А сломанная в армии челюсть зловеще похрустывала. Учитывая, что Андреич был у нас батраком, и заливал фундамент под новый дом, его понты легко осаждали. Потому что именно у нас была выпивка, тушёнка, шашлык и всё, что душе Андреича угодно. А откуда бы я так хорошо узнал контингент здешних улочек?! Андреич являл собой классический образ русского богатыря. Косая сажень в плечах, длинные русые волосы, удаль молодецкая и тосты о самом важном:
Меня Андреич прозвал Архимедом. В ту пору я насмотрелся «Очумелых ручек» с Андреем Бахметьевым и Тимуром Кизяковым. К тому же, бабушка мне купила книгу с таким же названием, где много интересных самоделок было собрано – от радиоприёмника из картошки до тапочек из пластиковых баклажек. На участке я мастерил собственный водопровод, в сарае работал над рецептом пороха. Пытался делать сплавы из металлов в самодельной домне. Паял микросхемы, которые потом оставалось только выкинуть. Ещё я мастерил скворечники, телевизионные антенны, строгал деревянную посуду, мастерил приспособления для сбора вишни. Пытался протянуть телефонную связь. Экспериментировал с рыболовными снастями. Делал из старой одежды, которую обнаружил в сарае, модные аксессуары и экстравагантные пиджаки, рубашки, брюки, комбинезоны. Вполне возможно, что, если бы я пошёл по стезе Славы Зайцева, добился бы некоторых высот. Также возился со своим мопедом, чинил велосипед и пытался собрать электродвигатель. Да чего я только не делал. А поскольку тут же рядом трудился Андреич и внимательно расспрашивал меня о моих perpetuum mobile, он имел основания прозвать меня Архимедом. И в течение последующих лет я, идя по улице, был готов услышать громогласное: «Архимед». А вот учителя были другого мнения – для них я оставался беспутным троечником. Да и бог с ними. Андреич пил водку стаканами, ломал кирпичи с одного удара, на спор оставлял глубокие дыры в штукатурке дома, с ноги ломал заборы, об колено ломал черенки от лопат. Мы с ним вместе метали ножи и топоры в стену сарая, превращая его в решето. Ценил Андреич острую огнедышащую закуску и потную солёную работу. Если допивался до состояния риз, то просто падал, как падают столетние дубы. Мои вкусы не одобрял. Когда я говорил «Виктор Цой», он качал головой: «Не нравится мне он. Выпендрёжный какой-то. Манерный». Байкеров называл «рокерами». Стоило ему увидеть какого-нибудь модного парня, испещрённого татуировками, Андреич морщился: «Небось на зоне-то не сидел, фраер». Андреич был в разводе, ездил к сыновьям, всячески баловал их, покупал игровые приставки и футбольные мячи. Жил со старушкой-матерью и братом-бирюком. Любил быструю езду. Находиться с ним в одной машине, когда он садился за руль, было откровенно страшно, да и небезопасно. Ездил он только по пьяни, неровно, сильно газовал, рывком заезжал в гараж и выезжал из него. Терял ключи от машины, и тогда просто расплющивал гвоздь-сотку кувалдой, вставлял полученное приспособление в стартер, и мчался навстречу ветру. После многодневных запоев бывал слаб и немощен, мать его отпаивала куриным бульончиком. Про Андреича ходила шутка.