Ярослав Соколов – Жил на свете человек. Как мы стали теми, с кем родители говорили не общаться (страница 26)
«Жил за свете человек, скрюченные ножки…» – начала читать Ольга Николаевна.
«И ходил он целый век по скрюченной дорожке», – весело подхватил кто-то из ребят, но тут же осекся под строгим взглядом учительницы. Та продолжила читать.
Короче говоря, я написал большое стихотворение в манере Чуковского – о своих чувствах, понятное дело. Там была целая эпопея путешествия героя на корабле, где над ним каждый день смеялись и издевались матросы, не замечая, как сами постепенно превращаются в монстров, пожирающих себя самих и друг друга. Тогда они взмолились небу и океану о спасении.
– дочитала Ольга Николаевна.
Никто в классе уже не смеялся. Урок закончился, учительница задала домашку, а потом попросила меня задержаться. Она к тому же была нашей классной, и теперь вдруг поняла, что все зашло слишком далеко и нужно принимать меры. Ольга Николаевна попыталась вызвать меня на откровенность, просила рассказать, что происходит в классе. Но я только отнекивался. Оставив безуспешные попытки вытянуть из меня правду, она сменила тему и сказала, что мне обязательно нужно писать, что у меня хороший слог и язык. «Поедешь на районную олимпиаду по литературе? Будешь представлять нашу школу. Это хороший опыт для тебя». Я, не раздумывая, тут же согласился. Это было интересно. Потом я часто участвовал в школьных олимпиадах, и в районных, и в городских, практически каждый год, иногда даже занимал призовые места. Но к истории моих отношений с одноклассниками это уже не имеет отношения.
А история кардинальным образом переломилась буквально на следующий день. На первом же уроке – как сейчас помню, это была математика – ко мне подошла Юля, девочка, с которой, собственно говоря, и начались все эти смешочки и дразнилки, и громко спросила: «Можно я за твою парту сяду?» Я был настолько ошарашен, что тут же молча убрал свой рюкзак со стула и передвинул учебники. Она уселась рядом, а я принялся усиленно шевелить мозгами – с какой стороны ожидать подвоха. Но ничего такого вроде бы не происходило. Прошел один урок, другой и вот звонок, на завтрак для нашей смены. Я по привычке остаюсь в классе, достаю прихваченный из дома бутер, и тут Юля вдруг говорит: «Приходи в столовку, я тебе займу место». Думаю себе: «Ну, вот теперь точно что-то будет. Ладно, даже интересно». Доковылял как обычно, смотрю – сидит Юлька, машет мне рукой, мол, иди сюда. Подхожу. «Садись сюда, – говорит, – это я тебе заняла». – Показывает на тарелку. Сел, поковырял ложкой кашу – ничего не нашел. Не удержался, спрашиваю: «Что, тараканы в столовке закончились? В чем подвох-то?» Смеется: «Да ты не бойся, никто туда не плевал и ничего не подсыпал, ешь спокойно». Для убедительности зачерпнула своей ложкой, съела. Ни на кого не оглядывается, смотрит прямо в глаза мне и говорит: «Никто тебя больше задирать не будет. Ты не думай, мы не монстры, мы просто дураки. Да-да, меня очень впечатлила твоя поэма. Ты молоток. Давай ешь и пойдем, сейчас уже звонок будет».
Вот так внезапно, словно по мановению чьей-то руки, рассеялись все мои школьные проблемы. Юлька всегда была самой яркой звездой в нашем классе, мальчишки все поголовно были в нее влюблены, а девчонки тянулись за ней, подражали во всем, ну и, конечно, завидовали. И вдруг она решила со мной дружить. Что это было, я не сразу понял, может, она искренне устыдилась, что спровоцировала такую жесткую травлю, а может, просто решила выпендриться, показать характер, пойти против всех. Не знаю, с девчонками вообще все так сложно и путано, мне всегда было трудно их понять. Но тогда я особо не заморачивался этим вопросом, просто ловил кайф от внезапно обретенной свободы, от того, что над моей головой перестал постоянно болтаться злосчастный дамоклов меч, и я с открытым сердцем окунулся в это теплое и ласковое море – дружбу.
Юлька в тот же день позвонила мне домой, якобы забыла записать уроки. Потом спросила, есть ли у меня дома комп и стоит ли на нем аська[33]. Компьютер был у мамы, и она разрешала мне пользоваться им, пока ее нет дома. Я тут же установил ICQ, и мы с Юлей стали подолгу общаться. Говорил я тогда еще не очень четко, хотя и продолжал заниматься с логопедом, к тому же увлекся плаванием, в первую очередь, чтобы дыхалку разрабатывать. Но мысли по-прежнему стремительно обгоняли речь, и я часто спотыкался на словах. Так что барабанить по клавишам получалось гораздо быстрее. У Юльки еще была и страница во «ВКонтакте». Понятно, что и я себе такую завел – чтобы ставить лайки на ее фотки и писать сообщения. На своей странице я поначалу разместил лишь то стихотворение, что ей понравилось, про скрюченные души. Но потом стал выкладывать и новые, которые теперь приходили все чаще.
Над нашей дружбой девчонки хихикали за спиной, а однажды даже попытались съязвить, но Юля так умела ответить, что никто больше не рисковал нарываться. Наша дружба продолжалась почти до летних каникул, а потом умерла. Так же внезапно, как и родилась. Просто, выходя однажды из школы, я случайно услышал обрывок разговора. Один из Юлькиных воздыхателей упрекал ее, что она совсем перестала обращать на него внимание, не звонит и не выходит гулять. Что, мол, и впрямь втюрилась в этого кривоножку? «Ты что, Валер, совсем тупой? – Это Юлька отвечает. – Я ж тебе сто раз уже объясняла, мне срочно нужно математику вытягивать, иначе за тройку в году родители меня просто уроют! А Женька мне со всеми контрошами помогает». – «И что, это все только ради матики?» – «Для чего же еще?» Да, я действительно помогал ей с контрольными, фактически решал за нее полностью. И все же, и все же… Даже не знаю, кого она тогда больше обманывала – Валерку, меня или саму себя. По некоторым оговоркам я давно догадывался, что ее родители очень не одобряют дружбу своей дочери с ДЦПшником.
Ну и правильно, чего с нами церемониться, с инвалидами…
Конечно, я ни словом не показал, что знаю, для чего ей была нужна моя привязанность, наше общение просто потихоньку сошло на нет. Да и год скоро закончился, все разъехались. Было больно, да. Но отец и раньше мне говорил: «Люди всегда будут пытаться так или иначе тебя использовать – либо твою силу, либо твои слабости». Так что ничего нового под солнцем. Я и это принял.
А потом стало как-то совсем не до переживаний из-за девчачьих заморочек. По холодной мостовой, истекая кровью и слезами, в мое сердце вползло крохотное и беззащитное, но пока еще живое существо. Моя Лапочка.
В ответе за тех, кто… Евгений
День был противный, по-осеннему холодный, хотя лето только начиналось. Она лежала у края шоссе, не в силах переползти через бордюр; от середины шоссе за ней тянулся едва различимый мокрый след. Я совершенно случайно ее заметил, выходя из магазина, сначала принял за кучку мусора. Но она чуть шевельнулась, и я увидел кровь. Котейка была совсем крохотной, и она ничего не видела – из одного глаза вытекал гной, другой залеплен засохшей кровью, задние лапы болтались как тряпочки, а передними она пыталась цепляться за асфальт.
Я подобрал ее и побежал домой. Дома постарался аккуратно смыть кровь и грязь, и только тут заметил на ее голове страшную рану, из которой и шла кровь. Перевязал, как мог, голову, она не шелохнулась, только ухватилась за мою руку и больше не отпускала. Я боялся, что у малыхи сломан позвоночник, и понял, что без помощи не обойтись. Бросился искать по справочникам ближайшую ветеринарку, позвонил отцу: «Пап, приезжай скорей! Это очень-очень срочно! Объяснять некогда, просто бросай все и приезжай!»
Минут через сорок отец был дома. Он быстро сориентировался в ситуации, спросил адрес, позвонил в клинику, и мы погнали туда. Врач осмотрел бедняжку и сказал:
– Самое лучшее, что мы можем для нее сделать – избавить от мучений, усыпить. Скорее всего, мы имеем дело с черепно-мозговой травмой, позвоночник, похоже, тоже поврежден. Шансы на успех операций очень невелики, а их потребуется немало.
Отец был готов согласиться, но только не я:
– Нет! Она хочет жить, смотрите, как цепляется! – Я чуть коснулся ее мордахи, и она тут же обвила мою руку передними лапами.
– Если вы хотите попробовать вылечить кошечку, – продолжил врач, – нам придется удалить правый глаз, и правую лапку тоже. Насчет остальных травм поймем после рентгена.
– Сколько на все это потребуется денег? – сразу уточнил отец.
– На самые экстренные операции – около 50 тысяч, дальше будет зависеть от того, что покажут снимки. Давайте так: пока мы сделаем рентген, вы все обсудите, а потом примите решение.
Разговор с отцом был непростым. Таких денег у нас не было, их предстояло где-то еще раздобыть. Я сказал, что насчет денег сам найду выход, просто договорись с врачом об отсрочке. Отец убеждал меня, что все это бесполезно, котенок безнадежен. Как бы ни было печально, но нам следует отказаться от этой затеи. Не знаю, что тут на меня нашло, но я выпалил:
– Вам ведь тоже говорили, что я безнадежен! Что я никогда не смогу ходить и вообще вырасту дурачком. Что же вы от меня не отказались?! Может, меня тоже нужно было просто усыпить, избавить от мучений и меня, и себя?!
Если честно, меня до сих пор кидает в краску, когда вспоминаю эти свои слова. Знаю, что папа давно мне их простил и даже не рассказал тогда маме. Конечно, я был еще ребенком, категоричным, эгоистичным и порой озлобленным – на себя, на судьбу, на свою проклятую болезнь. Но это я понимаю сейчас…