Ярослав Соколов – Узнать по глазам. Истории о том, что под каждой маской бьется доброе и отзывчивое сердце (страница 40)

В этом противостоянии двух этических систем при желании можно усмотреть известное коренное различие идейных установок американских республиканцев и демократов, однако полностью политизировать этику, особенно медицинскую, было бы неправильно.

Говоря о дополнительных критериях выбора в пользу того, кому жить, а кому умереть, рассмотрим еще одну ситуацию. В больницу поступили пятнадцать не отягощенных хроническими болезнями молодых людей с тяжелой легочной формой коронавируса, но аппаратов ИВЛ всего пять. С кого начать? В таких случаях экстренную помощь оказывают строго в порядке поступления, даже если разница при поступлении составляет секунды. Представим себе, что работники скорой задержались в подъезде, в пробке, на въезде в больницу…

Но порядок есть порядок, а судьбу больного решает случай. Если же несколько пациентов прибыли одновременно, судьбу человека, жить ему или умереть, решает простой жребий.

Он тоже предусмотрен в рекомендациях по медицинской этике.

Проблема этого нравственного выбора постоянно стояла перед А. П. Чеховым как врачом во время эпидемии холеры 1892 года. Он писал в письме своему издателю А. С. Суворину: «Способ лечения холеры требует от врача прежде всего медлительности, то есть каждому больному нужно отдавать по 5–10 часов, а то и больше. (…) Положение мое будет глупее дурацкого. Пока я буду возиться с одним больным, успеют заболеть и умереть десять». И проблема эта кажется неразрешимой. Если попытаться лечить всех хотя бы по несколько минут, то, скорее всего, все умрут. А если бросить все силы на одного и вылечить его, то умрут остальные. Неясно также, с кого начать: с самых безнадежных (без врачебной помощи точно умрут) или с тех, у кого прогнозы обнадеживающие (с врачебной помощью точно выживут)?

Проблема нравственного выбора выходит далеко за рамки медицины. Этика в самом простом понимании — наука о том, что есть благо и что есть зло. Главные принципы морали — 1) не делать зла, 2) делать добро — по идее, должны дополнять друг друга. Иными словами, следует по возможности не причинять вреда и приносить пользу. Но что предпринять, если ситуация такова, что эти два принципа вступают в противоречие?

Допустим, врач располагает дозой лекарства, которая вылечит одного больного при смерти. Но если ее разделить на шесть частей, этим лекарством можно вылечить шестерых пациентов на ранней стадии болезни, которая требует применения меньшей дозировки. Очевидно, что в такой ситуации представляется этически оправданным использование одной дозы лекарства для спасения большего числа жизней. При прочих равных условиях лучше спасти шестерых, чем одного.

Попробуем довести ситуацию если не до абсурда, то до логического завершения. Представим шестерых больных, у каждого из которых поврежден жизненно важный орган: сердце, печень, почки, легкие, поджелудочная железа. Позволено ли ради их спасения лишить жизни одного здорового человека и разобрать его тело на органы для пересадки? Моральная интуиция большинства людей воспротивится этому. Иначе бизнес по разборке здоровых людей на органы ради помощи безнадежным больным казался бы вполне этичным. Исходя из этого примера можно сделать вывод, что принцип «Не причиняй вреда!» для нас более значим, чем принцип «Приноси пользу!» Отчего же тогда представляется этичным вылечить шестерых больных за счет того одного, который умрет, не получив нужной дозы лекарства? Ведь нам кажется ужасным убийство одного ради выживания шестерых? Однако «дать умереть» не равно «убить». Передать природе ее естественное право власти над жизнью и смертью — не то же самое, что самолично оборвать чужую жизнь. В дело вступает этически важный перевес одного из принципов: лучше не принести пользы, чем причинить вред. Лучше предоставить природе право решать и не брать на себя ответственность за жизнь, созданную не тобой, даже ради возможной пользы.

Таким образом, оказывается, что рассмотренные выше утилитаристский и эгалитаристский подход не полностью симметричны — за счет того самого перевеса в сторону «Не навреди!» Важность этой небольшой асимметрии демонстрируют, в частности, десять библейских заповедей. Только две из них сформулированы положительно, как призыв к действию («Помни субботу» и «Уважай родителей»). Остальные восемь представляют собой такие же отрицания, как более важный для нас принцип «Не навреди!» («Не имей других богов», «Не сотвори себе кумира», «Не произноси имени Бога всуе», «Не убивай», «Не прелюбодействуй», «Не кради», «Не лжесвидетельствуй», «Не желай чужого»).

Мы видим, что нам явно предписывается не делать злого, а затем уже делать что-то доб рое. Однако почему же нам кажется важнее не причинить зла, чем сотворить добро?

Почему решающий критерий «не навредить», а не «принести пользу»? Тому есть два объяснения — богословское и философское.

Богословие стоит на том, что человек несет бремя первородного греха. Если он поддается инстинктам, внутренним побуждениям, его действия, скорее всего, несут зло. Поэтому главная задача учителей нравственности — предотвратить вред, наложить запрет. До совершения первородного греха и изгнания из Рая, как можно узнать из Книги Бытия, заповеди для человека формулировались в положительной форме: плодиться и размножаться, давать имена всему сущему.

Философское объяснение, по сути, не противоречит первому, а лишь дополняет и уточняет его. Природа, окружающий нас мир, который существует независимо от нас, обладает тем самым некоторым приоритетом. Мы вынуждены учитывать его бытие, применяя к нему нашу волю, совершая по своей воле необходимые нам действия. Мир существует, а значит, в него заложены основания для его бытия, которые не стоит подрывать ради общего блага. Прежде всего не следует портить то, что уже есть, и лишь затем попытаться как-то улучшить мир. Так подсказывает нам наша нравственная интуиция. Не мы создавали окружающий мир, мы пришли в него, как и мириады иных существ, нам следует уважать те основы, которые уже заложены в нем, и ту волю, которая уже в нем действует, раз наш мир все еще существует. И лишь приняв ее как данность, нам следует прилагать к миру ту волю, которая действует в нас, ради его улучшения и общей пользы.

Это можно назвать приоритетом бытия, или бытийной постоянной, благодаря которой чаши весов этики чуть склоняются в сторону принципа «Не навреди!». Это же дает утилитаризму минимальное преимущество перед эгалитаризмом, но лишь минимальное. Известно, что Гегель считал все действительное разумным, а все разумное действительным. Но одинаков ли вес этих двух тезисов или первый все же весомее второго? Создается впечатление, что деонтология, учение о должном, зависит от онтологии, учения о бытии. Действительность оказывается перед действием, даже вполне разумным. Действительность представляется несколько более разумной, а разум — несколько менее действительным и, соответственно, настоятельно требует от нас именно действия.

Между тем в важнейших, иногда жизненно важных ситуациях повседневной жизни мы встречаемся с настоятельным требованием приоритета отказа действия в сложившейся ситуации. Это, например, презумпция невиновности, имеющая силу закона. Пока вина в преступлении не будет доказана, человек считается невиновным. И здесь мы вновь встречаемся с отрицательной формулировкой, предписанием отказаться от действий при отсутствии сильных доводов в пользу действия (обвинения и наказания).

Ученые-философы направления экспериментальной философии провели любопытное исследование. Его участникам предлагалась следующая ситуация морального выбора. Топ-менеджеры некой корпорации одобряют запуск нового проекта, который сулит огромные прибыли, однако может оказать непредсказуемое воздействие на окружающую среду. Влияние проекта на природу и общество может оказаться как отрицательным, так и положительным. Руководителей корпорации и проекта, как специально подчеркивали авторы опроса, не интересуют ни положительные, ни отрицательные последствия проекта, они не хотят зла и не желают добра, они сосредоточены исключительно на возможной прибыли.

Если речь шла об отрицательных последствиях, о вреде для природы и людей, большинство участников опроса сочли главу корпорации и участников проекта в полной мере ответственными за пагубные последствия, напрямую виновными в причинении вреда, сознательно творящими зло. Если же влияние проекта на окружающий мир оказывалось полезным, то большинство опрошенных утверж дали, что особой благодарности за принесенную пользу главы корпорации и участники проекта не заслуживают, поскольку у них не было сознательного намерения творить добро.

Перед нами все та же асимметрия: за причинение зла осуждают сильнее, чем хвалят за принесение пользы, хотя в обоих случаях подчеркивалось, что возможные последствия реализации проекта его участниками изначально в расчет не принимались.

Моральная интуиция подсказывает нам, что добро входит в природу вещей, тогда как зло — результат действия человеческой воли.

Своеобразным этическим экспериментом в той же области экспериментальной философии можно считать известную историю «Паук в писсуаре». Профессор Томас Нагель (Tomas Nagel) какое-то время наблюдал в университетском туалете за пауком, который неосторожно соткал свою паутину прямо в писсуаре, где его рано или поздно, но неминуемо смыл бы поток жидкости. Фаянсовые стенки чаши не давали пауку возможности выбраться самостоятельно, и добросердечный философ-экспериментатор предложил пауку лист бумаги, куда паук переполз, а затем Нагель отпустил его с бумаги на пол в углу туалета. Через два часа экспериментатор вернулся: паук сидел на том же месте. Через два дня он нашел паука все на том же месте мертвым.