Ярослав Соколов – Узнать по глазам. Истории о том, что под каждой маской бьется доброе и отзывчивое сердце (страница 19)

Особо хотелось бы отметить работу волонтеров. Они действительно очень помогают: ухаживают за тяжелобольными, меняют белье, помогают с личной гигиеной, кормят. Работают ведь не только врачи, а все сопричастные к борьбе за здоровье и жизни людей».

Ангелы в скафандрах

Михаил — врач скорой помощи.

«Говорят, что на скорой работают самые суровые и циничные врачи Поэтому не ждите, что мой рассказ будет отличаться какой-то сентиментальностью: работа у меня такая, что если не ежедневно, то по крайней мере очень часто приходится со смертью сталкиваться, что, как вы понимаете, не может не наложить отпечаток на мировосприятие».

Твердокожесть, а не цинизм

«Вот, например, знаете, что на нашем эсэмпэшном (СМП — скорая медицинская помощь. — Прим. авт.) языке значит слово «подарок»? Это бомж! Когда мы звоним в больницу и говорим: «Подарок вам везем», там сразу понимают: «Ага, бомжа, значит, отмороженного у метро опять подобрали».

Милое имя «Оксана» — это оксибутират натрия, «зачехлить» — констатировать смерть, «поле чудес» — район обслуживания, «детский сад» — вытрезвитель. Есть еще вопросы? Добро пожаловать в мир скорой помощи!

Мы так шутим, чтобы совсем с катушек не слететь. Боль, смерть, кровь — как все это жутко и страшно. Но нет другого выхода: либо ты решишь научиться с этим жить, либо это решит тебя.

Нам приходится видеть, как умирают не только пожилые люди, но и молодые. И даже дети. Есть такое понятие негласное — «реанимация по социальным показаниям». Это сложно объяснить, если ты не в теме. Ну вот смотрите: приезжаем на вызов, а там ребеночек уже мертвый лежит. И ничего уже нельзя сделать. Совсем. Точка. Что нам делать? Сказать «ваш ребенок мертв», развернуться и уйти? Наверное, с точки зрения «оптимизации» это правильно, так как мы сэкономим время и примем еще один вызов. Но по-человечески это чудовищно.

Пытаемся что-то сделать, чтобы близкие видели, что мы пытаемся его спасти. Проводим уже бессмысленные процедуры. Но для родственников это важно. Само понимание того, что мы сделали все, что смогли. Вот вы когда-нибудь говорили маме или папе в глаза: «Ваш ребенок мертв»? А нам приходится.

А насчет твердокожести, именно твердокожести, а не цинизма — циников на скорой нет: сюда идут, чтобы помогать, — так вот, твердокожесть, да, она приобретается. У нас есть испытательный срок. Опять же, негласный. Если человек три года выдержал этот ад, значит, кожа затвердела, выдержит. Если за три года сломался — оно и к лучшему. Кто-то на третий день с работы уходит.

Когда ежедневно видишь брошенных пенсионеров или опустившихся наркоманов, или, как конструктор, собираешь тело человека после ДТП, психика твердеет. Это вынужденная мера. Иначе рехнешься и помогать уже никому не сможешь.

Я к чему это рассказываю? Во-первых, хочу, чтобы вы поняли, что в пандемию все описанное мной никуда не делось. Во-вторых, работы только добавилось. В разы. И меня изумляет, какими героями нас сейчас выставляют. И пациенты благодарить стали, и плакаты везде. Вот думаю, закончится эта пандемия, и нас так же будут материть, хаять и посылать, как раньше. Лукавство это какое-то. Очень хочу ошибаться. Очень хочу, чтобы наконец-то поняли, какую важную роль врачи, фельдшеры, медсестры играют не только во время эпидемий».

Суть медицины

«Что касается текущей ситуации с коронавирусом. Вызовов стало намного больше: звонят вообще все с малейшими подозрениями. К тому же очень много времени уходит на переодевание и обработку машины, где-то часа два, а то и три.

Перед каждым таким «коронавирусным» вызовом едем на подстанцию, после следующего тоже на подстанцию — машину обрабатывают полчаса, потом ждем, когда высохнет салон. Считайте, бригада выпала из работы. Пациентам приходится ждать.

Тут, конечно, не преминули воспользоваться возможностью и побросать сами догадываетесь что на вентилятор — обвинить нас в неэффективной работе. Ну да. За сутки у меня до 18 вызовов. И все в этих костюмах, респираторах, от которых поначалу голова кружилась. Конечно, неэффективная работа! Мы, простите, пожрать за сутки не успеваем.

Рабочий день, то есть смена, начинается в семь утра. Обычно до обеда работаешь без заездов на подстанцию, потом начинаются заезды, но очень редкие. Часто случается, пока машина сохнет, то работаешь на другой машине. И так сутки.

В семь утра следующего дня смена заканчивается. В месяц таких смен десять. Это если на одной ставке работать. Но так мало кто делает — устраиваются и на полторы, и даже на две. Нагрузка колоссальная.

Вот еще что хочу отметить: нельзя забывать о диспетчерах скорой. О них вообще никто не пишет и не говорит никогда, а на них нагрузка неимоверная. Особенно сейчас. Звонят по любому поводу: рассказать, как слетали в отпуск и теперь тревожатся, спрашивают детали о самоизоляции, консультируются, как получить больничный. И со всеми нужно поговорить. А в это время остальные находятся в режиме ожидания. И ведь нельзя не поговорить с человеком!

Это не какая-то разнарядка сверху, это и есть суть медицины:

Ты никогда не знаешь, что скрывается за этой болтологией, может, ты своим разговором из петли вынул человека.

И это работа диспетчеров — бойцов, так сказать, невидимого фронта, о которых никто не думает и все воспринимают их как обслуживающий персонал. Да чего греха таить, у нас ко всем медикам такое отношение.

Еще, кстати, одна характерная особенность коронавирусной эпохи — стоит выйти от пациента, к тебе сразу же все соседи сбегаются и начинают подробно расспрашивать обо всем на свете: увезли ли кого, что им теперь делать, как жить, обрабатывать ли подъезд, переезжать ли на дачу, стоит ли ехать в больницу сразу, ведь к одной кнопке лифта прикасались, и так далее до бесконечности. И тоже нельзя ведь не ответить — волнуются люди».

Вызов принят!

«Тяжелых стало больше, чем в обычное время. Некоторых приходилось сразу к аппарату ИВЛ подключать. Но хуже, когда приезжаешь к пациенту — симптомы ОРВИ, а на следующий день у него тяжелая пневмония. Это, наверное, вообще отличительная черта коронавируса: человек утром еще без особых симптомов, а к вечеру показатели резко меняются.

Да, можно у некоторых отличить ОРВИ от коронавируса, все симптомы уже хорошо известны: отсутствие обоняния, например. Но бывает и так, что спрашиваешь: запахи чувствуете? Да. Ну, думаешь, повезло. Измеряешь сатурацию — дыхательная недостаточность, везешь в больницу, а там на КТ легкие на мрамор похожи — темные и матовые.

Да, отношение к врачам во время пандемии действительно изменилось. Судя по глазам пациентов, им иногда очень нужно просто увидеть приехавшего к нему врача. Как будто ждут некоего подтверждения, что они не одни, что им помогут. Люди настолько боятся, что любое ОРВИ тут же считают коронавирусом и ложатся умирать. И ждут ангелов в скафандрах, которые помогут им. Чем? Да чем угодно. Хоть словом. Хоть присутствием.

Кроме того, сейчас же в каждой социальной сети, из каждого телевизора говорят, что это может быть смертельно опасно. Кому захочется в поликлинику идти, где много людей? Я все прекрасно понимаю.

По нашей инструкции, респираторы надо надевать, только если пациент коронавирусный. Точнее, с подозрением. Но я решил, что всегда буду надевать. Береженого Бог бережет. Ведь никогда точно не знаешь, болен человек или нет. Вот был пациент один, температура небольшая, лихорадило, но не поставили COVID, а через три-четыре дня выяснилось, что все-таки он.

А бывают и такие случаи: раз десять звонила какая-то девушка с пьяной истерикой, уверенная, что скоро умрет, так как в соседнем подъезде кого-то в защитных костюмах на скорой увезли. Звонит и просто пьяную бредятину несет. Раз десять одно и то же. А мы обязаны реагировать.

И тут важно не то, что такие пьяные звонки раздражают, — это уже мелочи, но пугает другое: вдруг она права? И ты каждый раз заходишь к пациенту и думаешь: а вдруг у него еще не поставленная «корона»? Как вы думаете, просто нам работать и постоянно подозревать в окружающих смертельную опасность?

И еще раз подчеркну: обычную работу никто не отменял. Мы и до коронавируса работали на пределе… Знаете, вот говорю вам сейчас это, а сам думаю: на пределе чего? Наших возможностей? Да какой там! Давно уже за пределами работаем. И нападали на меня на вызовах, и какими только словами не крыли, и в какие только дали не посылали.

И выходишь ты с такого вызова, плюнешь и дальше поедешь на новый вызов.

Драйвер, мы так водителей в шутку называем, спросит у тебя: «Чего приуныл?», улыбнешься в ответ и рукой махнешь, а дальше в хрипелку сообщишь: «Вызов принят!». Хрипелка — это рация, кстати».

Теперь это не сказка

«Ничего, справимся. Как в той сказке: «Нам бы только ночь простоять да день продержаться». Только для нас это теперь не сказка.

Сейчас каждый врач борется с этой пандемией. Все делают все что могут. И это достойно восхищения.

Коронавирус закончится — иного сценария быть не может. Но вот вопрос: какие выводы мы все сделаем из этого страшного времени?

Нельзя допустить, чтобы все осталось как прежде. Мне бы очень хотелось, чтобы и наши граждане изменили свое отношение к врачам, и наши чиновники вручали награды и поощряли нас премиальными не только в тяжелые времена. Мне бы хотелось, чтобы врачи перестали восприниматься как обслуживающий персонал. Если всего этого не случится, то считайте, что для общественной морали все эти жуткие месяцы пандемии прошли зазря.