Ярослав Северцев – Запасной из будущего (страница 2)

Я сжал деревянный черенок старой клюшки «Эфси» так, что затрещали суставы.

«Ну уж нет, Князь. Посмотрим, кто из нас останется на банке».

Глава 2. Запах аммиака и махорки

Дорога до дома превратилась в пытку. Новое, хлипкое тело Мишки Соколова ныло каждой костью. Колени подкашивались, а затылок, куда пришелся удар на тренировке, пульсировал тупой, вязкой болью. Настоящего сотрясения вроде не было, но мозг плавился от перегрузки. В черепной коробке намертво сцепились две жизни: тридцать лет глянцевого американского хоккея, рева многотысячных стадионов, перелетов первым классом и пятнадцать лет унылого, серого существования забитого советского пацана из глубинки.

Я шел, волоча за собой тяжелый брезентовый баул. Внутри громыхали допотопные щитки из конского волоса и прессованного картона. Кожаные коньки «Ботас», связанные шнурками, висели на плече, больно набивая синяк через тонкое драповое пальто. На дворе стоял глухой январский вечер 1976 года.

Провинциальный городок утопал в сугробах. Фонари горели тусклым, желтым светом, едва пробивая морозную изморось. Под ногами скрипел чистый, не знавший лужковских реагентов снег. Мимо, громыхая железными бортами, проехал округлый пазик, обдав меня удушливым шлейфом солярочного выхлопа. Пахло печным дымом, сыростью и дешевым табаком. Никакой неоновой рекламы. Никаких айфонов, мерседесов и ярких вывесок супермаркетов. Только серые пятиэтажки-панельки с одинаковыми светящимися окнами и бесконечные деревянные заборы частного сектора.

«Я в каменном веке», — мысль обожгла изнутри, заставив остановиться. Я посмотрел на свои руки в дырявых шерстяных варежках. Пальцы тонкие, кожа бледная. Ни мозолей от профессионального хвата клюшки, ни шрамов от чужих коньков. Хлипкий, недокормленный подросток. Запасной. Мусор, который Палыч держит в секции только ради выполнения плана по массовости.

Я с трудом дотащил баул до облупленной зеленой двери трехэтажного сталинского дома. Подъезд встретил меня густым, концентрированным запахом квашеной капусты, хлорки и махорки. Родные запахи прежнего Мишки, от которых у меня — Макса Субботина — сперло дыхание.

Поднялся на второй этаж. Дверь квартиры №12 была оббита потрескавшимся дерматином с торчащей из углов пожелтевшей ватой. Ключ в кармане нашелся на ощупь — плоский, тяжелый, советский. Замок поддался с натужным скрежетом.

— Явился, хоккеист хренов, — вместо приветствия донеслось из глубины коридора.

В узкую прихожую, едва освещенную слабой сороковаттной лампочкой, вышел мужчина. Отец Мишки, Петр Соколов. Крупный, грузный, с багровым от постоянного посещения заводской чебуречной лицом. На нем была серая застиранная майка-алкоголичка и треники с вытянутыми коленями. От него разило перегаром и дешевым пивом «Жигулевское». Настоящий гегемон, слесарь четвертого разряда на местном машзаводе.

Он окинул меня мутным, тяжелым взглядом, сплюнул под ноги на потрескавшийся линолеум и буркнул:

— Опять баул свой притащил? Слышал я, Князев-старший говорил, что тебя из секции попрут. И поделом. Хватит лед штанами протирать. На завод пора, в ПТУ, делом заниматься, а не в игрушки играть. Иди жрать, мать суп сварила.

Он развернулся и ушел в комнату, где хрипел старый телевизор «Рекорд», транслируя какую-то занудную передачу про передовиков производства.

Я остался стоять в коридоре. Внутри закипала привычная, злая спортивная ярость. Этот человек, чужой мне по духу, сейчас хоронил карьеру, которую я еще даже не начал строить в этом теле. В НХЛ меня учили одному: если тебя прижали к борту, бей локтем в челюсть и забирай шайбу. Здесь кулаками махать было рано. Тело Мишки просто не выдержит ответного удара работяги-отца.

Я молча скинул пальто, разулся и прошел на кухню. На плите в эмалированной кастрюле остывали жидкие щи с редкими кусками жирной свинины. Рядом на столе лежала половина буханки черного хлеба, серая соль в спичечной коробке и стакан мутного чая.

Я сел на табуретку, взял алюминиевую ложку и принялся есть. Еда казалась безвкусной, пустой. Мышцы требовали чистого белка, углеводов, витаминов — всего того, на чем строится подготовка современного атлета. В 1976 году про протеиновые коктейли, изоляты и гейнеры никто даже не слышал. Советская спортивная медицина, конечно, существовала, но до нашей глубинки она доходила в виде витамина С и рыбьего жира в темных бутылках.

«Ладно, — думал я, механически жуя жесткое мясо. — Разберемся. Прорвемся. База у этого тела есть — парень бегал, хоть как-то тренировался. Сердце не посажено энергетиками и кальянами. Легкие чистые. Главная проблема — нервно-мышечная связь и полное отсутствие координации».

Я доел, помыл за собой тарелку и ушел в маленькую комнатку Мишки. Здесь стояла железная кровать с панцирной сеткой, колченогий стол, заваленный школьными учебниками за девятый класс, и пара гантелей по два килограмма. На стене скотчем был приклеен вырезанный из журнала «Огонек» портрет Валерия Харламова. Великий 17-й номер. Прямо сейчас он — бог советского хоккея. А я — никто.

Я лег на кровать. Панцирная сетка жалобно прогнулась почти до пола.

Закрыл глаза и начал пошагово анализировать свои возможности. Мышечную память взрослого Макса Субботина нельзя было просто так скопировать в этот хлипкий подростковый каркас. Если я завтра попробую исполнить свой фирменный канадский дриблинг на бешеной скорости, связки Мишки просто лопнут, а колени вылетят из суставов.

Нужен был четкий, скрытный план. Телу требовалась глубокая, системная перестройка.

«Начнем с базы, — засыпая, планировал я. — Плиометрика. Взрывная сила ног. На тренировках у Палыча я буду делать то, что он просит, чтобы не злить мужика. Но по ночам или рано утром... На озере за парком лед идеальный, его никто не чистит, там никого нет. Буду ставить канадский шаг. Развивать голеностоп. Переучивать мышцы. Питание: творог, яйца, мед, если найду. Никакого сахара и теста. Надо выжать из этого дефицитного советского быта максимум».

Где-то за стеной отец громко захрапел под бубнеж телевизора. Я повернулся на бок, чувствуя, как затылок наливается тяжестью.

Я вернусь на лед. Не ради Кубка Стэнли — его в этом времени еще нет для советских игроков. Я вернусь, чтобы доказать этому заснеженному, застрявшему в прошлом миру, что такое настоящий, тотальный хоккей будущего. И Князь будет первым, кто взвыть от бессилия на этой коробке.

Спи, Мишка. Завтра начинается твоя первая настоящая тренировка.

Глава 3. Чужой лед

Утренний мороз обжигал легкие. Ровно в шесть утра я уже стоял у входа на стадион «Машиностроитель». Настоящий мастер спорта и звезда НХЛ внутри меня прекрасно знал: талант — это лишь десять процентов успеха, остальное — пахота. И если новое тело Мишки Соколова отставало физически, брать придется объемом работы.

Дверь каптерки открылась с натужным скрыпом. Палыч — наш тренер, Николай Павлович — уже был на месте. Он сидел в тесной, прокуренной комначке, пахнущей гуталином и дешевым чаем, и точил коньки на допотопном станке. Искры летели во все стороны, освещая его хмурое, изрезанное морщинами лицо. Мужик он был правильный — из тех фронтовиков, кто поднимал послевоенный спорт. Суровый, но преданный делу до мозга костей. Наша советская система на таких одиночках в провинции и держалась.

— А, Соколов, — Палыч даже не повернул головы, продолжая прижимать лезвие к кругу. — Чего приперся спозаранку? Основная тренировка в четыре дня.

— Николай Павлович, разрешите на льду дополнительно поработать? До школы успею, — я постарался, чтобы голос звучат твердо, без подросткового лепета.

Тренер на секунду остановил станок. Посмотрел на меня из-под густых седых бровей. Перевел взгляд на мой брезентовый баул.

— Ишь ты, проснулся, — буркнул он, но в глазах мелькнуло удивление. — Ладно, ключи от сарая с инвентарем возьми. Только лед не порти, у нас заливщиков не допросишься. И коньки свои проверь, они у тебя тупые как валенки.

В сарае я вытащил свое «богатство». Форма Мишки — это отдельная пехотная драма. Тяжелые кожаные коньки «Ботас» с мягким задником, который вообще не держал голеностоп по современным меркам. Щитки из прессованного картона, набитые конским волосом — после пяти минут на льду они намокали и весили по два килограмма каждый. Трусы — тяжелые, брезентовые, с тонкими ватиновыми прокладками. Никакого углепластика, никакого титана и анатомической пены.

Но самым большим испытанием была клюшка. Прямая деревянная «Эфси» без малейшего намека на загиб крюка. Тяжелая, как весло от лодки.

«Ничего, — успокоил я себя, затягивая шнурки обычной бечевой. — Наша русская школа всегда учила: если умеешь играть деревянным бревном, то с композитом в руках будешь богом. На этих тяжестях наши мужики в Суперсерии-72 канадцев и ломали».

Я вышел на пустую коробку. Над бортом вставало холодное зимнее солнце. Тишина, только пар идет изо рта.

Коньки резали чистый лед. Я сделал первый круг. Тело слушалось плохо, голеностоп заваливался внутрь. Нога парня не привыкла к правильному толчку. Советский детско-юношеский хоккей в глубинке часто страдал от нехватки индивидуальной работы — всех учили бегать строем, «по рельсам».

Я начал с базы, которой меня учили еще в детстве в СДЮШОР, а потом доводили до автоматизма за океаном. Короткий шаг. Скольжение на одном коньке. Я садился максимально низко, сгибая колени под прямым углом, заставляя квадрицепсы Мишки гореть от непривычной нагрузки. Корпус прямой, руки свободны.