Ярослав Северцев – Тело человеческое (страница 18)
Утром он проснулся с ощущением, что ночью произошло что-то важное.
Не как после сна, который еще держится картинками и быстро распадается на бессмысленные обрывки. Нет. Это было другое. Тяжелее. Яснее. Как будто в голове появилась еще одна комната, дверь в которую он пока не мог открыть, но точно знал, что она есть.
Он лежал и смотрел в потолок.
Писк монитора.
Шорох шагов в коридоре.
Тяжесть в правой руке.
Сухость во рту.
Все было на месте. Настоящее. Обычное. Больничное.
И все же что-то сдвинулось.
Он попытался восстановить ночь по порядку. Палата. Тишина. Легкость в теле. Он сам — и он же на кровати. Фигура у окна. Разговор.
Смерть.
Слово не вызывало того ужаса, который, наверное, должно было вызывать. Скорее раздражение. И странное, почти оскорбительное любопытство.
Если это был бред, то слишком реалистичный.
Если сон — слишком точный.
Если правда…
Он не договорил мысль даже внутри себя.
Дверь открылась. Вошла медсестра с подносом.
— Доброе утро.
— Доброе.
— Сегодня лучше говорите.
— Значит, вы меня вчера недооценили.
— Нет, — сказала она, ставя поднос на тумбочку. — Просто сегодня вам чуть легче.
Он посмотрел на кашу, чай и кусок белого хлеба. — Это наказание?
— Это завтрак.
— Разница неочевидна.
Она усмехнулась. — Ешьте.
После завтрака пришел реабилитолог. Потом логопед. Потом врач. Все шло как обычно, и именно это раздражало сильнее всего. Мир вел себя так, будто ничего не произошло. Будто ночью он не стоял рядом с собственным телом и не спорил со Смертью о смысле жизни.
Алексей отвечал на вопросы, делал упражнения, повторял фразы, шел вдоль поручня, сжимал пальцы, терпел. Врач сказал, что динамика хорошая. Логопед — что речь выправляется. Реабилитолог — что для третьего дня он молодец. Он кивал, но внутри все время ждал вечера.
Ждал, сам себе в этом не признаваясь.
К обеду приехала мать. Привезла домашний бульон в контейнере, хотя ей сто раз говорили, что нельзя. Села рядом, смотрела на него слишком внимательно, как будто пыталась увидеть не только лицо, но и то, что происходит за ним.
— Ты плохо спал, — сказала она.
— С чего ты взяла?
— По глазам видно.
— У меня теперь все по глазам видно?
— Многое.
Он не ответил.
Она открыла сумку, достала салфетки, ложку, контейнер. — Я бульон привезла. Тебе надо поесть нормально.
— Здесь кормят.
— Я знаю, как здесь кормят.
Он смотрел, как она суетится, и вдруг подумал, что всю жизнь воспринимал эту суету как шум. Как что-то лишнее, мешающее, вязкое. А сейчас в ней было что-то почти невыносимо человеческое. Неэффективное. Нелепое. И от этого — настоящее.
— Мам, — сказал он.
Она подняла глаза. — Что?
Он хотел спросить: «Ты когда-нибудь боялась умереть?»
Но вместо этого сказал: — Ничего.
Она вздохнула. — Ты в детстве тоже так делал. Подойдешь, будто сказать хочешь что-то важное, а потом — «ничего».
— И что это значило?
— Что тебя что-то беспокоит, а спрашивать ты боишься.
Он усмехнулся. — Очень удобно. Теперь ты можешь объяснить этим все что угодно.
— Я и раньше могла, — спокойно сказала она.
После ее ухода он долго лежал молча.
К вечеру пришла усталость. Не обычная, телесная, а какая-то глубокая, как будто сам день был слишком тяжелым для удержания. Ему снова дали таблетку.
— Сегодня поспите лучше, — сказала медсестра.
Он кивнул.
И почти сразу понял, что не хочет спать.
Потому что ждал.
Ждал, придет ли она снова.
Эта мысль была настолько нелепой, что он даже разозлился на себя. Человек после инсульта, лежащий в палате, ждет ночи, чтобы продолжить разговор со Смертью. Если бы кто-то рассказал ему такое неделю назад, он бы решил, что собеседнику нужен не невролог, а психиатр.
Но ночь пришла.
И вместе с ней — та же тишина.
Сначала исчезли звуки коридора. Потом — ощущение времени. Потом — тяжесть в теле.
Он открыл глаза.
Палата снова была той же и не той. Свет без источника. Воздух без движения. Предметы без веса.
Он сел.
Легко.
Посмотрел на кровать.