Ярослав Северцев – Гордый (страница 2)
Он помолчал.
— Если, конечно, «Купол» не сдохнет. А он дохнет. Потому что электроника — баба с характером.
Выход в море. 14:00
«Гордый» отшвартовался в 14:00. На мостике, кроме Фомина и Журавлёва, были: старпом капитан 3 ранга Глеб Морозов (кряжистый, молчаливый, лицо в шрамах от ожогов — был на «Курске», нет, не на том, на новом «Курске-2», который горел в 2026), рулевой матрос Егор Кривошеин (двадцатилетний, но уже с медалью Ушакова — спас тонущего в ледяной воде), и связист мичман Альберт Снегирёв (круглолицый, весёлый, циник — три ходки в Средиземное море, умеет слушать эфир на четырёх частотах одновременно).
— Курс — северный, полигон «Южный Ключ», — доложил Журавлёв.
— Добро, — Фомин сел в командирское кресло. Не откинулся, не расслабился. Сидел прямо, как кол проглотил. Глаза — серые, немигающие. Волк.
Он не был штабным. Он был морским волком в самом прямом смысле. Соль въелась в его китель так глубоко, что даже после трёх стирок она выходила белыми разводами. Ладони — в мозолях от штурвала. Пальцы — сведены судорогой от кнопок пуска. Спина — прямая, потому что привык держать удар волны.
— Товарищ генерал-майор, — Алик повернулся в кресле связиста. — Сводка погоды с берега. В Норвежском море зарождается циклон. Давление падает.
— До нас далеко, — отмахнулся Морозов.
— Циклон не выбирает, кому в корму целовать, — ответил Фомин. — Но мы на испытания вышли. Будем стрелять. А там — как Бог даст.
Он не знал тогда, что Бог решил дать им не шторм, а путешествие в ад.
22:00. Шторм
Он пришёл не постепенно. Он рухнул.
В 21:45 «Купол-2» заорал сиреной: «Внимание! Резкое изменение атмосферного давления! Скорость ветра — 35 метров в секунду, растёт!»
— Откуда?! — Журавлёв вцепился в пульт. — Только что было спокойно!
— Аномалия, — выдохнул Алик. — Спутники фиксируют… Макар Палыч, спутники ничего не фиксируют! Они просто… белое пятно!
— Крепить всё! — рявкнул Фомин. — Боевая тревога! Герметизация трюмов!
Не успел он договорить, как «Гордого» ударило. Волна — чёрная, маслянистая, с белыми гребнями, как когти, — перекатилась через полубак и врезалась в надстройку. Стеклопластик рубки треснул.
— Крен — двадцать градусов! — крикнул Егор Кривошеин, вцепившись в штурвал. — Право руля, право!
— Не выводит! — заорал Журавлёв. — Волна держит корму!
Фомин не кричал. Он смотрел на экран «Купола». Там, вместо привычной карты моря, была чернота. Абсолютная. И в центре черноты — маленькая точка «Гордого».
Он вспомнил 2014 год, когда его «Рассвет» чуть не утонул у берегов Норвегии. Тогда он тоже не кричал. Тогда он делал. И выжил.
— Странный какой то шторм, — сказал он тихо, так, что услышал только Алик. — Это… что-то другое.
— Что?! — переспросил мичман.
— Не стандартный шторм говорю.
Волна накрыла мостик. Погас свет. Часы на руке Фомина остановились.
А когда свет загорелся снова — часы показывали 04:15, но за иллюминатором не было ни полярной ночи, ни циклонной тьмы. Было серое небо, солнце в зените и запах кордита.
Фомин поднялся с пола, разбив губу. Кровь смешалась с солью на его подбородке.
— Алик, — голос сел, но приказ остался приказом. — Что на спутниках?
— Товарищ генерал-майор, — голос мичмана дрожал, но он держался. — Спутников нет. Вообще. Я поймал радио. На частоте… на частоте которая не используется уже давно.
Фомин закрыл глаза на секунду. Открыл.
— Вахтенный, — сказал он тем голосом, которым отдавал приказы. По левому борту — корабль. Опознать.
Журавлёв поднёс бинокль к глазам, побледнел. Он не поверил своим глазам , потому что то, что он увидел в бинокль не могло быть действительностью, там был корабль , но это был проект 7У. Эсминец «Сокрушительный», времен 1943 года. И он… он горел. Товарищ генерал майор в это трудно поверить, но там немцы ведут бой с нашим кораблем времен великой отечественной войны, который уже горит, по нему стреляют три… три немецких эсминца.
Взрыв. Немецкий снаряд упал в двадцати метрах от борта «Гордого», окатив рубку ледяной водой 1943 года и приведя в чувство всех кто слышал слова Журавлева!
Фомин медленно повернул голову, посмотрел на пульт управления «Штормом», на блоки «Клыков», на спаренные «Бури».
— Родион, — сказал он спокойно, как о погоде в Полярном. — Объяви боевую тревогу. Зарядить все стволы. Мы идём к своим.
И улыбнулся. Впервые за день. Волчьей улыбкой человека, который чувствовал приближение боя.
Глава 2. Первый залп сквозь время
Боевая тревога на корабле 2035 года — это не звон колокола и не голос боцмана. Это низкий, пульсирующий гул, проникающий сквозь переборки, впитывающийся в кости, заставляющий сердце биться в унисон с частотами «Купола-2». Гул, от которого у немцев в 1943 году, если бы они его услышали, встали бы дыбом волосы под форменными фуражками.
— Боевая тревога! Боевая тревога! — голос Родиона Журавлёва разорвал тишину, но в этом голосе не было паники. Была сталь. — Всем боевым постам занять места по расписанию! Артиллерийской группе — приготовить «Шторм» к немедленному применению! БЧ-2 — доклад через десять секунд!
Фомин не слушал доклады. Он видел их сам.
За бронированным стеклом ходовой рубки (а это был не просто стеклопластик, а наностекло «Сапфир-3», выдерживающее прямое попадание 12,7-мм пули) разворачивалась картина, которую он знал только из черно-белой кинохроники и книг, пылившихся в библиотеке нахимовского училища.
Северная Атлантика. 1943 год. Осень.
Море было не таким, как в его время. Оно было грязно-свинцовым, с маслянистыми гребнями, которые несли на себе следы тысячелетней холодной злобы. Температура воды, судя по показателям аварийного датчика (основной врал, потому что спутники умерли), не превышала четырёх градусов тепла. В такой воде человек живёт семь минут. Потом — сердце останавливается от ледяного шока.
Небо висело низко, слоисто-дождевые облака стелились по волнам, скрывая горизонт. Видимость — не более пяти кабельтовых (около 900 метров). И в этом сером, враждебном мире горел корабль.
Эсминец «Сокрушительный», проект 7У.
Фомин прищурился, и его глаз, привыкший за тридцать лет службы отличать силуэт эсминца от крейсера на дистанции в двадцать миль, мгновенно считал информацию. Длина — 112 метров. Водоизмещение — около 2000 тонн. Четыре 130-мм орудия Б-13, два из которых уже разворочены в щепки. Торпедные аппараты, превращённые в груду искореженного металла. Надстройка — в дырах, размером с автомобиль. Кормовая часть — горит открытым пламенем, маслянистый чёрный дым поднимается на высоту полкилометра, смешиваясь с тучами.
— Живучесть, мать её… — прошептал старпом Морозов, и в его шёпоте было уважение.
«Сокрушительный» умирал. Но умирал как человек, который знает цену жизни. Он всё ещё держался на ровном киле. С его мачт всё ещё полоскались сигнальные флаги (Фомин не разобрал кодов, но понял одно: там, на палубе, кто-то ещё жив). И, что самое важное, из его кормовой части всё ещё торчал ствол третьего орудия, который раз за разом, с каким-то нечеловеческим упорством, выплёвывал снаряды в сторону врага.
Врага Фомин опознал мгновенно.
Три эсминца типа Z-23. Немецкая школа кораблестроения — хищные, обтекаемые корпуса с высокими носами, задранными к небу. Длина — 127 метров. Скорость — до 38 узлов (почти 70 км/ч). Вооружение: пять 150-мм орудий, четыре торпедных аппарата калибра 533 мм, зенитные автоматы.
Их было трое. Они кружили вокруг «Сокрушительного», как волки вокруг раненого лося. Они не торопились. Они знали: советский эсминец обречён. Один из Z-23, флагман, держался на дистанции 6 километров, методично расстреливая надстройки. Второй — заходил с кормы, добивая артиллерийские погреба. Третий — держался в отдалении, наготове, чтобы добить торпедами, если советский корабль попытается выброситься на мель.
— Товарищ генерал-майор, — голос Алика Снегирёва дрожал, но он делал свою работу. — Я слушаю эфир. Немцы работают на частоте 5,4 мегагерца. Переговариваются. Я слышал команду «Torpedorohre klarmachen» — «торпедные аппараты к бою». Они готовятся к последнему залпу.
— Понял, — Фомин не обернулся. — Что наши?
— Наши… — Алик на секунду замолк, вслушиваясь в треск и шипение эфира 1943 года. — Наши молчат. Только один раз… Я слышал голос. Очень молодой. Сказал: «Братцы, прощайте…». И всё.
В рубке повисла тишина. Её нарушил только свист ветра в разбитых иллюминаторах «Гордого» (волна всё-таки выбила два стекла, но их задраили аварийными щитами).
Фомин медленно повернулся к экипажу. Посмотрел на Журавлёва — тот был бледен, но глаза горели. На Морозова — тот стоял как скала, но его пальцы, сведённые артритом после пожара на «Курске-2», бешено перебирали край пульта. На Егора Кривошеина — матрос сжимал штурвал так, что костяшки побелели. На Алика — тот уже не дрожал, он скачивал данные с внутреннего сервера корабля , вытаскивая сведения 1943 года всё, что мог.
— Слушай мой приказ, — голос Фомина был тихим, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Мы не знаем, как сюда попали. Мы не знаем, вернёмся ли обратно. Я не знаю, что будет через час. Но я знаю одно: там, — он ткнул пальцем в стекло, в сторону горящего «Сокрушительного», — там наши. Наши моряки. Русские. Советские. Неважно. Они умирают. А мы живы, и у нас на борту — четыре экспериментальных комплекса, которые на голову выше всего, что есть у немцев.