Ярослав Северцев – Гордый. Книга 2. Зверь из Фьорда (страница 5)

— Мы потеряли шестерых, — ответил Фомин, не пожимая руки. — Шестерых своих. И дюжину раненых. «Тирпиц» жив. Он вернётся.

— Знаю, — кивнул Головко. — Но вы доказали, что его можно остановить. Это уже победа.

— Победа будет, когда он утонет на дне Баренцева моря, — отрезал Фомин. — Я запомню этот бой. Каждую секунду. И в следующий раз — я буду готов.

Он повернулся и пошёл к трапу. Нужно было хоронить убитых, лечить раненых, чинить корабль.

«Тирпиц» ждал своего часа.

Фомин обещал, что этот час настанет.

Глава 3. По ком звонит рында

12:00. Полярный. Пирс.

«Гордый» ошвартовался в полдень. Корпус ещё дымился — тлели кабели в кормовом отсеке, которые не успели потушить до конца. Пахло горелым пластиком, соляркой и кровью — той особенной, сладковатой, которая въедается в палубу намертво и не вымывается даже штормом.

Фомин стоял у трапа, глядя, как санитары выносят носилки. Шесть тел, накрытых брезентом. Шесть человек, которые утром пили чай, ругались на погоду и смеялись над плоскими шутками Алика. Теперь они не смеялись. Теперь они молчали так громко, что это молчание давило на уши.

— Кто? — спросил он у Розенбаума, который спустился с носилками последним. Врач был в крови по локти — чужой, не своей. Под глазами — синие круги, руки тряслись, но голос держался.

— Матросы: Шевцов, Бойко, Самарцев, Гулько, — перечислил он, глядя в планшет. — И лейтенант Корсаков. Прямое попадание в отсек БЧ-3. Корсаков успел задраить переборку, но сам не вышел. Если бы не он — вода залила бы весь носовой отсек. Мы бы не дошли.

— Корсаков, — повторил Фомин. Молодой лейтенант, тихий, с усиками, всегда ходил с книжкой — перечитывал «Два капитана». Кажется, он знал её наизусть. — Запишите к награде. Посмертно.

— Запишем, — кивнул Розенбаум. — Ещё десять раненых. У троих — ампутации. Морозов держится, но у него температура. Осколок задел лёгкое — могло быть хуже. Я его отправляю в госпиталь на берег. Там чище.

— Делай, — Фомин отвернулся, чтобы не смотреть, как грузят тела.

К нему подошёл Журавлёв. Бледный, с перевязанной головой — во время боя его контузило, когда снаряд разорвался рядом с рубкой. Он слышал плохо и говорил громче обычного.

— Макар Палыч, — сказал он, — на пирсе адмирал Головко. Ждёт вас. И с ним… с ним корреспонденты. Из Москвы. Уже узнали.

— Откуда? — Фомин нахмурился.

— Радиоперехваты. Немцы трубят на весь эфир: «Русский корабль-призрак повредил «Тирпица». Это сенсация. В Берлине паника.

— Паника — это хорошо, — сказал Фомин. — А корреспонденты — плохо. Что им сказать?

— Скажите правду, — послышался голос с пирса. Головко поднимался по трапу — в парадном кителе, при всех орденах, с неизменной трубкой в зубах. — Скажите, что «Гордый» под командованием генерал-майора Фомина вступил в бой с «Тирпицем» и вынудил его отступить. Это поднимет дух флота. И страны.

— Скажу, — Фомин кивнул. — Но потом. Сначала — похороны.

Головко посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Похороны — сегодня в шестнадцать. Братская могила на старом кладбище. Приедет комиссия из Мурманска. Приедет сам командующий флотом. Готовьтесь.

Он ушёл. Фомин остался один на палубе.

14:00. Лазарет. Разговор с ранеными.

Перед похоронами Фомин зашёл в лазарет. Временный — в кают-компании, потому что штатный был забит ранеными с «Сокрушительного». Пахло йодом, кровью и чем-то сладковатым — эфиром.

На койках лежали свои и чужие. Свои — в синих флотских робах, чужие — в немецкой полевой форме, с белыми повязками на головах. Война не разбирала, кто есть кто, когда речь шла о боли.

Один из немцев — молодой, лет двадцати, с перевязанной рукой — увидел Фомина и заговорил на ломаном русском:

— Герр генерал... можно вопрос?

— Задавай, — Фомин сел на стул рядом.

— Почему вы не добили нас? У вас были снаряды. У вас была возможность. «Тирпиц» был ранен. Почему вы ушли?

Фомин посмотрел на него. На его молодое лицо, на испуганные глаза, на нашивку ефрейтора на рукаве.

— Потому что мой корабль тоже был ранен, — ответил он. — И потому что у меня закончились снаряды. Нечем было добивать. У вас, кстати, тоже кончились. Мы стреляли впустую последние десять минут. Просто шум и дым.

Немец побледнел.

— Значит, мы могли победить?

— Вы могли утопить нас, — спокойно сказал Фомин. — Если бы ваш командир не струсил. Он повернул, потому что потерял радар и оптику. Он не знал, что мы уже не можем стрелять. Мы блефовали.

— Блефовали? — переспросил немец.

— Блефовали, — кивнул Фомин. — Так иногда выигрывают войны. Не силой, а страхом.

Он встал и вышел из лазарета.

Ковальчук, который стоял в коридоре с автоматом, проводил его взглядом.

— Зачем вы ему сказали? — спросил он. — Он же доложит своим, когда его обменяют.

— Пусть докладывает, — ответил Фомин. — Немцы должны знать, что мы слабы. Иначе они не сунутся снова. А если не сунутся — мы не сможем их уничтожить. Нам нужен ещё один бой. Решающий.

Ковальчук покачал головой.

— Играете с огнём, товарищ генерал-майор.

— Я всегда играю с огнём, Пётр Иванович. Иначе скучно.

16:00. Похороны.

Старое кладбище в Полярном находилось на сопке, в полукилометре от пирса. Место было ветреным, голым — только редкие сосны, прижатые к земле северным ветром, да серые гранитные плиты с красными звёздами.

Фомин стоял в первой шеренге. Рядом — Журавлёв, Морозов (на костылях, бледный), Алик, Савельев. За ними — остатки экипажа «Гордого». Те, кто мог стоять. Кто не лежал в лазарете.

Шесть гробов стояли в ряд. Без крышек — по флотской традиции, чтобы каждый мог попрощаться. Лица убитых были бледными, спокойными. Корсаков выглядел особенно молодо — ему было всего двадцать три.

Адмирал Головко произнёс речь. Короткую, суровую:

— Матросы, лейтенанты, братья. Они погибли в бою с врагом. Они защищали не только свой корабль — они защищали нашу землю, нашу свободу, наше будущее. Мы не забудем их имён. Мы сделаем всё, чтобы их смерть не была напрасной. Вечная слава героям!

Оркестр — сводный, из матросов береговой охраны — сыграл «Варяга». Старая мелодия плыла над сопками, смешиваясь с ветром и криками чаек.

Фомин не плакал. Он стоял с каменным лицом, глядя на гробы. Но внутри что-то сжималось — туго, как пружина в механизме боевого взвода.

«Шестеро, — думал он. — Шестеро за один бой. А сколько их будет, если «Тирпиц» вернётся? А если вернутся ещё и другие корабли?»

Он не знал ответа. Но знал одно: он должен сделать так, чтобы эти смерти стали не просто цифрами в донесении, а ступеньками к победе.

После речи Головко к Фомину подошёл военный корреспондент — низкорослый, с блокнотом и «Лейкой» на шее.

— Товарищ генерал-майор, — спросил он, — «Правда» просит интервью. Два слова о бое с «Тирпицем». Как вам удалось вынудить его отступить?

Фомин посмотрел на него. На его чистый китель, на новенькие сапоги, на лицо, не тронутое ветрами и копотью.

— Скажите так, — ответил он. — «Гордый» сделал то, что должен был сделать. Он выиграл время. А как именно — это военная тайна. Не для газет.

— Но читатели хотят знать героев в лицо! — возразил корреспондент.

— Герои лежат в гробах, — сказал Фомин. — Сфотографируйте их. Они этого заслуживают. А я — нет.

Он повернулся и ушёл с кладбища, не дожидаясь конца церемонии. Шёл быстро, не оборачиваясь. Спина прямая, шаг тяжёлый.

18:00. Каюта Фомина. Разговор с Кацем.

Инженер Кац ждал его в каюте. На столе — чертежи, расчёты, образцы металла. Сам он сидел на стуле, держа в руках осколок 380-мм снаряда — кусок стали с зазубренными краями, который вырезали из переборки «Гордого».