Ярослав Северцев – Гэбист Императора. Петербургский раут (страница 3)

— Громов. Алексей Громов. — Майор пожал протянутую руку и быстро придумал легенду: — Приехал из Москвы. По делам.

— По каким делам, если не секрет?

— По скучным, — сказал Громов. — Очень скучным.

Митя был явно разочарован, но не сдавался. Он был из породы людей, которых одиночество раздражает больше, чем чужое общество.

— А вы знаете, что творится в городе? — зашептал он с видом заговорщика. — Рабочие снова собираются! Говорят, будет большая стачка. Самодержавие трещит по швам!

— Знаю, — сказал Громов.

— Откуда?!

— Читаю много.

Митя смотрел на него с восхищением и лёгким подозрением одновременно. Громов доел кашу, откинулся на спинку стула и решил, что студент ему, пожалуй, пригодится. Местный житель, знает город, явно разговорчив до неприличия. Ценный источник информации — если правильно использовать.

— Митя, — сказал он, — у вас есть где остановиться человеку, который только приехал и ещё не успел снять жильё?

— Есть! У нас на Васильевском сдают комнаты. Хозяйка строгая, но готовит хорошо.

— Отлично. — Громов поднялся, достал из кармана деньги — несколько купюр, которые, к счастью, оказались при нём, — и с облегчением обнаружил, что они дореволюционные. Видимо, он успел получить их как сувенир на каком-то мероприятии ФСБ, посвящённом истории российской разведки. Спасибо, музей истории органов госбезопасности.

Он расплатился за еду, оставил половому чаевые и кивнул Мите:

— Веди.

— А вы точно не революционер? — спросил студент с надеждой, когда они вышли на улицу.

— Нет, — сказал Громов. — Я хуже.

— Кто же?

Майор посмотрел на весенний Петербург — на купола, на Неву вдали, на лошадей и газовые фонари, на всю эту огромную, прекрасную и обречённую империю — и вздохнул.

— Человек, который знает, чем всё это кончится.

Митя ничего не ответил. Наверное, решил, что это метафора.

Громов не стал его разубеждать.

Глава 3. Петербургне Москва, но тоже ничего

Глава 3. Петербург не Москва, но тоже ничего

Громов проснулся рано — как всегда, без будильника, в шесть утра, потому что пятнадцать лет службы вбили этот рефлекс намертво. Несколько секунд он лежал с закрытыми глазами и слушал тишину, пытаясь понять, что не так.

Потом вспомнил.

Не так было всё.

Он открыл глаза и уставился в потолок комнаты, которую снял вчера вечером на Васильевском острове. Потолок был низким, с трещиной в виде реки — Громов машинально определил, что трещина напоминает Волгу где-то в районе Самары. Обои — тёмно-зелёные, в мелкий цветочек — отставали в углу и грустно свисали, как флаг капитулировавшей армии. Из-за тонкой стены доносился храп Мити — молодой студент спал с чистой совестью революционера, который ещё не успел ничего натворить.

Громов сел на кровати, которая немедленно скрипнула с таким возмущением, будто он весил не восемьдесят килограммов, а все двести. Осмотрелся.

Комната была маленькой, но чистой. Хозяйка — Аглая Фёдоровна, дама лет шестидесяти с железным взглядом и крахмальным чепцом — сдала её за умеренную плату и сразу предупредила: гостей не водить, самовар после десяти вечера не ставить, политических разговоров в её доме не вести. Последний пункт она произнесла с особым значением, покосившись на Митю. Митя сделал вид, что не заметил.

На деревянном стуле у окна лежал пиджак Громова. В кармане — телефон с пятьюдесятью восемью процентами заряда и никакой связью. На подоконнике — стакан с водой, который он поставил вечером по привычке. За окном — Петербург.

Громов встал, подошёл к окну и долго смотрел на улицу.

Город просыпался медленно и основательно, как большой пожилой человек, у которого нет причин торопиться. Мостовая блестела после ночного дождя. Дворник в фартуке методично скрёб метлой тротуар — без спешки, с достоинством, как художник, которому заплатили не за скорость, а за результат. По улице прогромыхала телега с молочными бидонами. Из соседнего окна выглянула кухарка, оценила погоду и скрылась обратно.

Никаких машин. Никаких вывесок с подсветкой. Никакого гула городского трафика — только лошади, скрип колёс, голоса и где-то далеко — гудок парохода на Неве.

— Ну и дела, — сказал Громов негромко.

Это был его способ принимать реальность: констатировать факт вслух, спокойно, без истерики. Так он говорил, когда в Чечне у него кончались патроны. Когда его машина подорвалась на фугасе и он очнулся в кювете с сломанными рёбрами. Когда его первая жена подала на развод прямо в день его возвращения из командировки.

Ну и дела. И дальше работать.

Он умылся холодной водой из таза — горячей не было, надо было заказывать заранее у хозяйки, — оделся, причесался и сел за маленький письменный стол у стены. Достал из кармана блокнот — он всегда носил блокнот, старая привычка — и начал писать.

Ситуация. Петербург, предположительно апрель 1905 года. Первая русская революция в разгаре. До Октябрьского манифеста — полгода. До Первой мировой — девять лет. До революции семнадцатого года — двенадцать лет.

Ресурсы. Наличные деньги — есть, хватит примерно на месяц скромной жизни. Документы — нет. Это серьёзная проблема. Легенда — слабая. Связи — один студент-революционер сомнительной полезности.

Задачи. Первое — документы. Второе — стабильный источник дохода. Третье — информация: кто, что, где, когда. Четвёртое — решить главный вопрос: что он вообще собирается здесь делать.

На четвёртом пункте Громов остановился и побарабанил карандашом по столу.

Что он собирается здесь делать — это был, пожалуй, самый неудобный вопрос из всех. Потому что у него было два варианта, и оба были одинаково абсурдными.

Вариант первый: вмешаться. Используя знание будущего, попытаться изменить ход истории. Предотвратить революцию, спасти царскую семью, не допустить Первой мировой, миллионов жертв, ГУЛАГа, всего того, что он изучал на уроках истории и о чём читал в секретных архивах. Звучало красиво. На практике — примерно так же реалистично, как в одиночку остановить товарный поезд руками.

Вариант второй: не вмешиваться. Сидеть тихо, ждать, пока найдётся способ вернуться домой. Наблюдать. Не трогать историю руками, как не трогают экспонаты в музее. Тоже логично. Но тогда зачем он вообще здесь?

Громов закрыл блокнот. Оба варианта требовали обдумывания, а обдумывание требовало завтрака. Он вышел из комнаты.

Аглая Фёдоровна кормила постояльцев в маленькой столовой, где пахло кофе, свежим хлебом и геранью. За столом уже сидел Митя — взъерошенный, с кругами под глазами, но с горящим взглядом человека, у которого есть планы на день.

— Доброе утро! — сказал он с энтузиазмом, который Громов в такое время суток находил физически неприятным.

— Утро, — согласился Громов и сел напротив.

Аглая Фёдоровна поставила перед ним тарелку каши, хлеб, масло и чашку кофе такой густоты, что ложка, казалось, могла стоять в ней вертикально. Громов сделал глоток и с уважением подумал, что хозяйка понимает в кофе больше, чем большинство его знакомых бариста из двадцать первого века.

— Вы сегодня куда? — спросил Митя, намазывая хлеб маслом с такой скоростью, будто опаздывал.

— По делам, — сказал Громов.

— По скучным?

— По очень скучным.

Митя вздохнул. Очевидно, он рассчитывал на более содержательный ответ.

— А я сегодня иду на лекцию по конституционному праву, — сообщил он. — Профессор Кириллов читает. Умнейший человек, хоть и монархист. Говорит, что России нужна конституция, но постепенно, без потрясений. — Митя произнёс это с таким снисхождением, будто профессор Кириллов предложил лечить пневмонию валерьянкой.

— Профессор прав, — сказал Громов.

Митя поперхнулся.

— Как — прав?! Россия гниёт! Самодержавие изжило себя! Народ страдает!

— Народ всегда страдает, — философски заметил Громов. — Вопрос в том, сколько он будет страдать после того, как самодержавие рухнет.

Митя открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл.

— Вы... вы что, за царя?

— Я за здравый смысл, — сказал Громов и допил кофе. — Это редкая позиция, я знаю.

Он встал из-за стола, поблагодарил хозяйку и вышел на улицу. За спиной слышал, как Митя что-то горячо объясняет Аглае Фёдоровне. Та отвечала односложно и, судя по интонации, была целиком на стороне Громова.

Умная женщина, — подумал майор.

Петербург при ближайшем рассмотрении оказался городом контрастов настолько резких, что у человека из двадцать первого века рябило в глазах. В двух кварталах от нищего рабочего квартала стоял роскошный доходный дом с лепниной и швейцаром в ливрее. За витриной французского магазина блестели шляпки, которые стоили столько, сколько рабочий зарабатывал за три месяца. По Невскому проспекту ехали кареты и первые робкие автомобили — редкие, шумные, пугающие лошадей.