Ярослав Северцев – Гэбист Императора. Петербургский раут (страница 2)

Шрифт

Трактир внутри оказался именно таким, каким и должен был быть трактир 1905 года: тёмным, прокуренным и громким. За длинными деревянными столами сидели люди самого разного сорта — извозчики в тулупах, мелкие чиновники с потрёпанными портфелями, какой-то студент с видом человека, который прямо сейчас сочиняет революционный манифест. Студента Громов взял на заметку автоматически — привычка.

Он сел за крайний стол, спиной к стене. Тоже привычка.

Подошёл половой — молодой парень с полотенцем через плечо и выражением усталого достоинства на лице.

— Чего изволите?

— Чего-нибудь горячего, — сказал Громов. — И чаю.

— Щи есть, каша гречневая, пирог с капустой.

— Всё неси.

Половой удалился. Громов положил на стол телефон и тупо посмотрел на него. Батарея — семьдесят два процента. Интернета нет. Связи нет. Зато есть фотографии, заметки, и — о радость — скачанный офлайн справочник по истории России, который он закачал год назад для подготовки к какой-то лекции и ни разу не открывал.

Теперь откроет.

Он нашёл раздел про 1905 год и начал читать, пока не принесли еду. Щи оказались густыми и горячими — такими, что першило в горле. Громов ел и думал.

Итак, факты. Январь 1905-го — «Кровавое воскресенье». Сейчас судя по погоде и световому дню — март или апрель. Значит, это уже произошло. Страна бурлит. Николай II сидит в Царском Селе и мучительно не понимает, что происходит. Через двенадцать лет его расстреляют в подвале Ипатьевского дома.

Громов отложил ложку.

Вот тут была маленькая моральная загвоздка.

Он знал будущее. Не приблизительно, не в общих чертах — а конкретно. Революция, война, миллионы погибших, распад империи. И он, действующий офицер ФСБ, сидит в трактире в 1905 году и ест щи.

— Ну и что мне с этим делать? — пробормотал он себе под нос.

— Простите? — оглянулся студент за соседним столом.

— Ничего, — сказал Громов. — Думаю вслух.

— О чём думаете, если не секрет?

Студент был лет двадцати, с горящими глазами и нехорошим значком в петлице пиджака. Громов такие значки умел читать с первого взгляда — не то эсер, не то меньшевик. В любом случае — головная боль.

— О судьбах России, — ответил Громов совершенно серьёзно.

Студент немедленно подсел к нему.

— Вот и я! Позвольте представиться — Митя Волконский, студент юридического. А вы, простите, кто будете? Я вас раньше в этих местах не видел.

— Громов. Алексей Громов. — Майор пожал протянутую руку и быстро придумал легенду: — Приехал из Москвы. По делам.

— По каким делам, если не секрет?

— По скучным, — сказал Громов. — Очень скучным.

Митя был явно разочарован, но не сдавался. Он был из породы людей, которых одиночество раздражает больше, чем чужое общество.

— А вы знаете, что творится в городе? — зашептал он с видом заговорщика. — Рабочие снова собираются! Говорят, будет большая стачка. Самодержавие трещит по швам!

— Знаю, — сказал Громов.

— Откуда?!

— Читаю много.

Митя смотрел на него с восхищением и лёгким подозрением одновременно. Громов доел кашу, откинулся на спинку стула и решил, что студент ему, пожалуй, пригодится. Местный житель, знает город, явно разговорчив до неприличия. Ценный источник информации — если правильно использовать.

— Митя, — сказал он, — у вас есть где остановиться человеку, который только приехал и ещё не успел снять жильё?

— Есть! У нас на Васильевском сдают комнаты. Хозяйка строгая, но готовит хорошо.

— Отлично. — Громов поднялся, достал из кармана деньги — несколько купюр, которые, к счастью, оказались при нём, — и с облегчением обнаружил, что они дореволюционные. Видимо, он успел получить их как сувенир на каком-то мероприятии ФСБ, посвящённом истории российской разведки. Спасибо, музей истории органов госбезопасности.

Он расплатился за еду, оставил половому чаевые и кивнул Мите:

— Веди.

— А вы точно не революционер? — спросил студент с надеждой, когда они вышли на улицу.

— Нет, — сказал Громов. — Я хуже.

— Кто же?

Майор посмотрел на весенний Петербург — на купола, на Неву вдали, на лошадей и газовые фонари, на всю эту огромную, прекрасную и обречённую империю — и вздохнул.

— Человек, который знает, чем всё это кончится.

Митя ничего не ответил. Наверное, решил, что это метафора.

Громов не стал его разубеждать.