Ярослав Северцев – Эхо погибшего мира (страница 4)

На третий день, когда чужак уже собрался уезжать, Эйдан не выдержал. Он дождался, когда отец уйдет в кузницу, и побежал к дому старосты.

Чужак сидел на крыльце, чистя своего кинжала. Увидев запыхавшегося Эйдана, он усмехнулся.

– Отец не отпускает?

Эйдан кивнул, переводя дух.

– Я так и думал. Что ж, жаль. Ты мне показался смышленым.

– Я сам приду, – выпалил Эйдан. – Весной. Когда снег сойдет. Я знаю дорогу на юг, мне отец рассказывал.

Чужак посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

– Знаешь, парень, – сказал он наконец. – В твоем возрасте упрямство – это или глупость, или дар. Пока не поймешь, что из этого твое, береги его.

Он достал из сумки небольшой, сложенный в несколько раз лист пергамента.

– Здесь карта. Примерная, но до Вольного Города дойдешь. И вот еще…

Он протянул Эйдану медную монету с выбитым на ней странным знаком – круг с тремя расходящимися лучами.

– Если дойдешь, спроси лавку «Три луча». Покажешь это. Меня зовут мастер Альдо. Запомнишь?

– Мастер Альдо, – повторил Эйдан, сжимая монету в кулаке так, что она впилась в ладонь.

– А теперь беги, – сказал чужак. – И помни: путь на юг долог и опасен. Но если уж решил – иди до конца.

Эйдан кивнул и, сунув монету и карту за пазуху, побежал обратно, оглядываясь, не видит ли кто.

Он не знал, что за ним следили.

Из-за угла дома старосты вышел старший сын, тот самый детина с кулаками-молотами. Он видел, как Эйдан разговаривал с чужим, как тот что-то передал ему. Видел и монету.

И ухмыльнулся.

Вечером, когда семья сидела за ужином, в дверь постучали. На пороге стоял старший сын старосты, а за его спиной маячил сам староста.

– Добрый вечер, кузнец, – сказал староста, проходя в дом без приглашения. – Разговор есть. О твоем сыне.

Отец нахмурился, мать побледнела.

– А что случилось?

– Слухи ходят, – староста говорил медленно, веско. – Что твой парень с чужим знается. Что тот ему что-то передал. Монету, говорят, какую-то особенную. С колдовским знаком.

Эйдан похолодел. Монета жгла карман.

– Ничего я не передавал, – начал он, но отец жестом остановил его.

– Мой сын ни с кем не знается, – твердо сказал кузнец. – А если у тебя, староста, есть дело – говори прямо, без обиняков.

Староста помялся.

– Дело такое. Чужак этот – он не простой писец. Люди говорят, он из тех, кто старых богов ищет. Из еретиков. Которые в древние книги верят, а не в святых отцов. Если твой сын с ним водится…

– Не водится, – отрезал отец. – А если у тебя есть доказательства – показывай. Нет – убирайся.

Староста сверкнул глазами, но спорить не решился. Кузнеца в деревне уважали и побаивались.

– Ладно, – буркнул он. – Но я за вами присмотрю. И за твоим выродком тоже.

Когда они ушли, в доме повисла тяжелая тишина. Мать тихо всхлипывала, закрыв лицо руками. Отец молчал, глядя в стену.

– Отдай, – сказал он наконец.

– Что? – Эйдан сделал вид, что не понимает.

– Монету. И бумаги, что он тебе дал. Отдай.

Эйдан колебался лишь секунду. Он вытащил из-за пазухи карту и монету и положил на стол.

Отец взял их, повертел в руках, потом, не говоря ни слова, подошел к печи и бросил в огонь.

Эйдан вскрикнул, рванулся вперед, но было поздно. Пергамент вспыхнул ярким пламенем, монета упала в угли.

– Все, – сказал отец. – Забудь. И думать забудь. Здесь твой дом. Здесь твоя жизнь. А туда… туда дорога заказана.

Эйдан стоял, глядя на догорающие угли, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Не надежда даже – часть его самого. Та самая, что тянулась к знаниям, к пониманию, к свету.

Мать подошла, обняла его, но он не чувствовал тепла.

Он смотрел на огонь и молчал.

А в голове его, вопреки всему, уже выстраивался новый план.

Глава 4. Угли тлеют

Огонь в печи давно погас, но Эйдан все еще смотрел на почерневшие угли, в которые отец швырнул его будущее. Мать ушла в другую комнату, всхлипывая и шепча молитвы. Отец сидел за столом, тяжело опершись на него локтями, и молчал.

– Ты не понимаешь, – тихо сказал Эйдан, не оборачиваясь.

– Понимаю, – голос отца звучал глухо, устало. – Лучше, чем ты думаешь. Я тоже был молодым. Тоже хотел уйти. Посмотреть мир, узнать что-то новое. Мой отец… твой дед… он меня не пустил. Я злился. Долго злился. А потом понял: он прав. Мир снаружи жесток. Там люди убивают за то, что ты знаешь буквы. Там сжигают на кострах тех, кто читает старые книги.

– Но мастер Альдо…

– Мастер Альдо уедет и забудет о тебе через месяц, – перебил отец. – А мы останемся здесь. С тобой или без тебя. И если с тобой что-то случится… – он запнулся, голос его дрогнул. – Ты наша кровь. Наша плоть. Мы не отдадим тебя чужакам.

Эйдан наконец повернулся. Он смотрел на отца – огромного, сильного человека, который не боялся ни молота, ни огня, ни разбойников на большой дороге – и видел в его глазах страх. Не за себя. За него, за Эйдана.

– Я не хочу умирать, – сказал Эйдан. – Я хочу понять.

– Что понять? – отец встал, подошел к сыну, положил тяжелую руку ему на плечо. – Как устроен мир? Зачем? Он и так устроен. Солнце встает по утрам, дождь поливает поля, зима сменяет лето. Так было всегда и так будет. А те знания, что ты ищешь… они убили тех, кто их создал. Посмотри вокруг. Руины. Пустоши. Мертвые города. Они слишком много знали и не смогли уберечь себя. Ты хочешь той же участи?

Эйдан молчал. Он думал о книгах, спрятанных под половицей. О формулах, которые он не понимал до конца, но чувствовал их красоту и стройность. О картинках с изображением планет, летящих в бесконечной черноте. В словах отца была своя правда, горькая и тяжелая, как наковальня. Но была и другая правда – та, что жила в нем самом.

– Я не хочу умирать, – повторил он. – Но и жить, не понимая… это как быть слепым. Ты видишь мир, но не знаешь, что за ним.

Отец вздохнул. Этот разговор вымотал его сильнее, чем день тяжелой ковки.

– Спать иди, – сказал он. – Завтра много работы.

Эйдан кивнул и поплелся в свою каморку. Но не спать. Он сел на край лежанки и долго смотрел на половицу, под которой лежало его сокровище.

Отец сжег карту и монету. Но он не знал о книгах. И Эйдан поклялся себе, что не узнает никогда.

Весна пришла в Луговую, как всегда, неожиданно. Снег растаял за неделю, превратив дороги в непролазное месиво, а потом земля просохла, зазеленела молодая трава, и воздух наполнился терпким запахом пробуждения.

Эйдан работал в кузнице от зари до зари. Отец, словно пытаясь выбить из него дурные мысли, нагружал работой до изнеможения. Эйдан не сопротивлялся. Физическая усталость притупляла тоску, но не убивала ее. Каждый вечер, падая на лежанку, он мысленно возвращался к своему плану.

Вольный Город был где-то на юге. Карту он запомнил. Каждую линию, каждую отметину. Его память, цепкая, как репей, запечатлела всё. Он не знал точного расстояния, но понимал: это несколько дней пути. Может, неделя. Пешком – дольше.

Деньги? У него не было ничего, кроме медяков, что иногда перепадали от отца за мелкую работу. На дорогу не хватит. Значит, нужно идти пешком, питаться тем, что даст лес и поле. Рискованно, но возможно.

Самое главное – уйти так, чтобы не хватились раньше времени. Отец, если узнает, догонит и притащит обратно. Мать будет плакать. Староста, возможно, обрадуется – одним еретиком меньше.

Эйдан ждал подходящего момента.

Он наступил в середине весны, когда в деревню пришли вести, взбудоражившие всех. На юге, говорили, неспокойно. Какие-то отряды жгут деревни, ищут что-то. Кто говорит – разбойники, кто – люди Вольного Города, которые воюют с соседним княжеством. Правды никто не знал, но мужики собрали ополчение, староста распорядился выставить дозоры.