Ярослав Питерский – ЗУБР и ГЕНСЕК (страница 9)

данным Адамом и Евой.

Клячу истории загоним.

Левой!

Мог ли тогда, Саша Козин, знать другого Маяковского?! Нет навероное, если б он знал хотя бы вот это:

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

А если, знал бы и все может быть, пошло по-другому?! Но такого Маяковского, Саша Козин, не знал.

Да и не хотел.

Он просто любил играть в волейбол и шахматы. Был капитаном команды. Саша Козин, был просто советским мальчишкой, которого готовили в интеллигенты. Это было тогда, или это он озознал сейчас?

Нет, наверное, сейчас!

И вообще, Александр Владимирович Козин, не мог разобраться с собой. С внутренним собой, почему он вообще вдруг решил, что он советский интеллигент? Зачем это ему? Он так решил, что решали все вокруг, что такие вот выпускники медицинского института, как Саша Козин, автоматически причисляются к касте советской интеллигенции. И он подддался этому коллективному решению. Просто поддался решению большинства, решению толпы – общества, называвшего себя пафосно – «великим советским народом». И гордившимся тем, что оно могло вот так, просто, присвоить непонятный титул человеку лишь за то, что он выполнил ряд условий этого самого общества, а именно, получив диплом в медицинском институте. Но правильно ли это? Правильно или нет? Александр Козин все время мучился от противоречий. С одной строны быть советским интеллигентом – это некая ответственность, перед другими. Ведь в это понятие закладывается опредлеленная база, в которую входят такие понятия как: образованность, порядочность, совестливость, тревога за общий результат и переживание за свое дело. Но Александр Козин понимал, что все эти красивые понятия в принципе не выполняет, ни один из людей в этой стране, называющийся – советским интеллигентом. Ведь с обратной стороны – практически все интеллигенты знающие, что власть врет – соглашались с этим, лишь бы власть позволяла им сохранять свой статус. Все они, в том числе и он, шли на согласие со своей совестью – понимая, что в случаи бунта они потеряют все эти привелегии. Дачи, квартиры, хлебные места. Профессорские и специальные пайки, спецобслуживание. Да, что там это, они могли потерять свободу и даже жизнь, в крайнем случае! И они, в том числе и он – Александр Козин, послушно молчали, принимая варварские правила игры, придуманные этой властью, кстати, брезгливо называющую саму себя: «народной, пролетарской», но никак не инлеллигентской, словно специально давая понять этой самой интеллигенции, что они даже если и «часть народа», то очень ущербная и какая-то странная. Нет, были конечно настоящие интеллигенты, которые вступали в открытую борьбы за эти самые «постулаты честности и порядочности». Были, но единицы. И что с ними стало? Вот поэтому, Александр Козин, и не любил это дурацкое понятие – «советская интеллигнция», и сейчас тут в тюрьме, ему было крайне противно и больно, что этот вот образорваный и начитаннй кагэбешник, который в принципе сам должен был считать себя «интеллигентом», таковым себя и не считал.

Александр Козин это понимал. Понимал, и ему было грустно, и печально.

Тогда, в 1957, он написал сочинение «на тройку». Обидно и стыдно! Везде «пятерки», золотая медаль на носу и хороший средний бал, но «тройка»! «Тройка» «по Маяковскому»! И вообще – почему мальчишка должен был любить этого Маяковского? Что он ему мог дать? А вот «труд» – как школьный предмет, он любил. Любил занятия и любил учиться работать на токарном станке. Казалось бы, зачем будущему интеллигенту, советскому интеллигенту – навыки умения работы на токарном станке?!

Фи!

Уже тогда его дядя, родной дядя, готовил его, Сашу Козина, в доктора. Когда это было? По-поему в шестом классе. Козин точно не вспомнил. Но его дядя – родной, настырно и нудно, твердил и твердил, уговаривал пойти после школы в медицинский институт! В его родной новосибирский медицинский институт.

Легко сказать пойти?! Семнадцать, а то и двадцать человек на место! Но зато, это лифт, социальный лифт в советской империи. Настоящий врач – это настоящая советская элита! Но юноша – Саша Козин, тогда это точно не понимал.

Причем дядя тогда пообещал:

– Поступишь в медицинский институт, подарю тебе ружье и дорогие часы!

Тогда это были настоящее состояние. Для мужика тем более. Ружье! Часы! Дорогие золотые часы – статус! Но, как ни странно Сашу, это не сильно вдохновило. Стимулом это не стало. Да, приятно, но ружье, зачем оно? На охоту он не пойдет, просто потому что ему не нравиться убивать животных. Знал бы тогда мальчик, Саша Козин, сколько ему за свою жизнь придется загубить невинных зверьков?

Почему, почему он все это вспоминает сейчас, гляда на этого странного кагэбешника. Скорее всего, важную птицу. Не простую, и не из родного Новосибирска и тем более – не из Красноярска. А из Москвы! Неужели, этот холеный оператвиник из Москвы, прилетел ради него?

Что он сделал советской власти? Он опасен?

Опять стало страшно. Ты стоишь перед бездной. Пропастью неизвестности. Тревожной, может даже страшной неизвестности.

И опять на глаза попались дохлые мухи, лежащие между стекол. Трупики, которые никому не нужны. В трудные минуты человек потенциально хочет стать философом. А ведь, что ему мешает быть им – философом в течение обычной повседневной жизни?

Ан, нет! Именно сейчас! На допросе!

В тюрьме!

Захотелось пить. Козин облизнул пересохшие губы. Майор кивнул – увидев его жест.

– Потерпите, сейчас принесут чай.

– Вы, меня вербуете? Вот так. Странно. Вербовать меня?! Я невыездной. Не ездил за границу. И контактов у меня с иностранцами по минимуму.

Ветров вновь рассмеялся:

– Вербовка дело серьезное. Да вы правы. Мы отвлеклись. Главная тема конечно – насколько много вы передали сведений за границу, и смогут ли они позволить заграничным коллегам применять ваш метод?

– Применять метод, странно все это? С каких это пор ка-гэ-бэ интересуется иммунологией? У нас в инстутуте даже ваших кураторов на нашей кафедре, насколько я знаю, нет. Это тема вам в принципе не интересна. Хот я конечно может я и ошибаюсь. Зачем вам это – ведь это сугубо мирный процесс? И направлен он в первую очередь, на то, чтобы помогать людям, лечить или избавляться от очень серьезных заболеваний, против которых сейчас медицина бессильна.

Ветров задумался. И затем словно встрепенувшись, спросил:

– Вот с этого места, подробней, пожалуйста.

Козин пожал плечами:

– Странно. Все это вы можете прочитать в документации или поручить разобраться вашим специалистам. Подозреваю, у вас есть и специалисты, которые кое-что понимают и в медицине.

Майор нахмурился и сказал фразу, которая очень удивили Козина:

– Есть, вы правы. Но пока рано их привлекать. Да и тема, о которой мы беседуем, в данный момент, не требует огласки. Даже в нашем ведомстве. Поэтому я и хочу, что бы вы просто были откровенны со мной.

Козин замолчал. Как будто воды в рот набрал. Сидел и дулся. Он думал. Такое с ним бывало. Причем тогда, когда его мозг осмысливал серьезные темы. Или в момент принятия важных решений. Вот, как отрежет все. Хочется молчать. Да и вообще – лучше в эту минуту никого не видеть. Ветров это понял и не торопил его. Он вдруг хлопнул в ладоши и крикнул:

– Старшина! Зайдите в кабинет!

Сичкин появился в помещении слово джин из сказки. Виновато улыбаясь, он сначала засунул голову в щель между дверью и косяком, а лишь потом медленно втянул свое тело. Услужливость, вперемешку с любопытством, мучали мускулы его физиономии. Сичкин успел за короткое время внимательно рассмотреть Козина. Майор это понял и прикрикнул на любопытного старшину:

– Чай, если можно, с бутербродами сделайте. И пожалуйста, сахар не забудьте. Можете организовать бутерброды?

Сичкин заулыбался и, виновато пожав плечами, затараторил:

– Постараюсь. Сделаю. Схожу в буфет при нашей столовой. Схожу. Мигом. Чё не сходить то.

– Нет. Товарищ старшина, как договаривались. Стоите у входа и никого что б, не пускать. Даже старшие чины. А в буфет, пожалуйста, отправьте, кого – нибудь из коллег, – майор посмотрел на Козина и добавил: – Вы ведь не будете, Александр Владимирович, против чая и легкого перекуса. Я вижу, вы проголодались, да и я, впрочем, тоже.

Он вспомнил Солженицына. «Архипелаг ГУЛАГ». Ужас, ужас с которым читал роман. Читал его ночью, запоем. Закрывшись в ванной. Ночь напролет. Козин вспомнил, как он, дочитав до того момента, когда речь пошла о пытках голодом, ему вспомнился отец. Его папа. Тогда, в той ванной комнате, читая Солженицына, он вспомил папу!

Это был март пятьдесят третьего года. Не просто март, а пятое марта! Пацан Саша Козин, тринадцать лет, сидит и трясется. Трясется от напряжения. Трясутся, как казалось Саше – все в квартире. Мама, его брат, дядя. Шутка ли! Сегодня в школе ученик Саша Козин чуть не попал в ранг «врагов народ»! Он умудрился в этот печальный и трагический день на перемене подраться с одноклассником! А его учительница – любимый классный руководитель неожиданно для всех, чуть не предала простой мальчишечьей потасовке – привкус «политический акции»! Ужас! Как тогда все это удалось замять? Просто чудом! Саша Козин запомнил это на всю жизнь! Этот страх! Страх и бессилие! Тряслись все! Все, кроме отца. Отец спокоен, выдержан и строг. Почтителен. Лишних слов не говорит. Он ходит от окна к окну. Медленно, временами заглядывает в серое от мартовских облаков и почерневшего снега окно. Холодно там, снаружи. А тут тепло. Грустно и страшно. Но отец спокоен. На улице, где-то на железной дороге, то и дело надрывно гудят паровозы. Они прощаются с богом! «Бог» – умер! Тогда в марте пятьдесят третьего. Горе свалилось на огромную страну! На могучую империю! На оплот всего человечества! И прощаются все!