Ярослав Питерский – Ленин хочет умереть! (страница 9)
– Нет пока…
– Что?!!! – толстая генеральская туша надвинулась на майора.
Вновь стало страшно и противно, Сикора почувствовал, как воняет генеральский пот. Он задержал дыхание, пытаясь сглотнуть липкую слюну, которая заполнила полость рта.
– Идиот! Ты от него, что б вообще не отходил! Каждое его движение под твоим контролем должно быть! И что б вообще никто с ним не общался без тебя! Принеси туда раскладушку, горшок и зубную щетку, и ночуй с ним! Ночуй! Что б, не вздоха он не сделал без тебя! Я тебя лично размажу если что!!!
– Эх, товарищ генерал, и так все под контролем. Он еще и разговаривать-то толком не может. А в открытую, вот так, его опекать тоже ничего хорошего…
– Болван! Я тебе сказал, значит делай! Делай и в списке останешься, а иначе…
– А, что иначе?
– А иначе долой! Желающих тьма, без тебя поезд уйдет! Ты хочешь выйти из государственного списка?
– Нет, но…
– Что еще но?! – взревел генерал. – И так на полном пансионе живешь! Я не каждому синюю карту-то выделяю…
– Мне бы, мне бы жену в список-то пристроить еще, – жалобно вздохнул Сикора.
– Что?!!! – обомлел генерал. – Да как ты смеешь, вообще это говорить? У тебя жена кто?!
– Учитель…
– А хрена ль ты тогда просишь?! Кто в список попадает?! А?! Кадровый резерв, кто?!
Сикора вновь тяжело вздохнул и не ответил. Генерал покачал головой и более миролюбивым тоном добавил:
– Лаврентий! Ты потом себе молодушку найдешь, дурак, молодушку, да не одну! Дурак, там потом бабы на выбор будут, найдешь себе и молодушку, и не одну, Лаврентий, не валяй дурака, ничего тут не сделаешь, время оно есть время, оно безжалостно, но мы его приучим!
Сикора про себя считал: сколько раз этот «боров», назвал его «дураком». Ему вдруг стало обидно, но вида естественно он не показал, лишь корчил задумчивую серьезную гримасу и кивал головой. Но когда генерал начал говорить про «молодушку», Сикора все-таки не выдержал:
– Да не хочу я молодушку! Я свою жену хочу, вы-то вон, свою берете…
– Что?!!! – как бегемот зарычал генерал. – Ты сука, что тут болтаешь?! Совсем охренел! А ну, пошел на рабочее место свое! И что б ни волоска с этого человека не упало и, ни слова не выскочило из его рта! И готовить спецоперацию! Готовить спецоперацию по перевозке в Москву! Лично ответишь, если что не так пойдет! Пошел вон болван!
Сикора вскочил со стула и ринулся к выходу, он умудрился обернуться и посмотреть на генерала, нет не на него самого, а на его красную бегемотную шею с мутной каплей. Сикору вновь затошнило и он, как-то неестественно крякнув, вылетел в приемную.
***
– Лиза! Все очень серьезно! Уже переполох поднялся! До Москвы дошло! Скорее всего, от нас его скоро заберут! Тут главное не облажаться! Поняла? Главное не облажаться не дать ему говорить вслух, так что бы потом его записали и на расшифровку не отправили. Он что-то тебе уже говорил? Он что-то сказал? – взволнованно бормотал Щупп.
Он говорил, словно был в бреду, быстро и как то отрывисто. Временами прерываясь смотрел по сторонам сквера. Лиза в свою очередь смотрела на шефа и слегка улыбалась. Ей было смешно смотреть на человека, который был ее начальником, и который, боялся окружающих, как школьник двоечник завуча.
Они сидели в дальнем углу сквера разбитого при медицинском центре, в резной деревянной беседке. Плотные кусты скрывали их от окружающих случайных прохожих или гуляющих пациентов. Вообще, этот сквер, многие называли: «местом свободы». Здесь можно было говорить совершенно спокойно, не боясь, что разговор будет записан сотрудниками ФМБ. И дело был вовсе не в том, что подслушивающих устройств тут не было. Их было ровно столько, сколько по всей территории топорыжкинского центра. Просто тут, по какому-то загадочному стечению обстоятельств, аппаратура не реагировала на человеческую речь. Сквер был словно заколдован от прослушек и прочей шпионской ерунды. Сначала об этом мало кто знал, но в дальнейшем все-таки информация утекла из охранного ведомства и народ, тут же начал использовать это сквер, как место для самых сокровенных переговоров, разговоров и признаний.
Вот и Щупп с Палкиной не раз тут вели беседы, которые не предназначались для ушей сотрудников четвертого отделения.
Лиза была спокойна.
Она понимала, что два взволнованных человека сейчас будет просто перебор. И ничего хорошего для них с главврачом от паники и суеты не предвидится. Девушка взяла Щуппа за руку и ласково сказала:
– Да успокойтесь, он ничего еще не сказал…
– Но пытался?
– Но пытался. Он уверяет, что отравился. Он говорит, что отравился каким-то препаратом, а точнее бальзамом. Он думает, что находится в токсикологии. Он не знает еще о времени.
– Так, – мрачно выдохнул Щупп. – Придется ему как-то аккуратно об этом говорить. Придется. Ой, боюсь я на неадекватность. А вдруг, он все помнит?!
– Что именно?
– Но все, все помнит, что с ним было и вообще историю помнит. Что с обществом и со страной было. Не дай Бог помнит все! Ой, беды не оберешься! Ой, боюсь я! – запричитал Щупп.
– Да как же он не помнит? Он же нормальный человек из двадцатого века, не то, что мы, – хмыкнула Палкина.
– Ты это Лиза, брось, брось сейчас речь не об этом! – отмахнулся Михаил Альфредович.
– Да? А я об этом. Я тоже хочу все помнить! Тоже хочу все знать и не бояться этого! Я тоже хочу быть нормальным человеком! – прикрикнула Палкина.
Щупп внимательно посмотрел на помощницу, и грустно покачав головой, добавил:
– Вот поэтому Палкина, мы и должны с тобой сделать все, что задумали. Все. Вот поэтому ты и должна меня слушаться. Говоришь, он про бальзам какой-то, говорить начал. Значит печень.
– Конечно печень. Что еще?
– А печень это все.
– А почему мы сразу-то не взяли пункцию у него? А? Почему? Вопрос что ли не стоял? – удивилась Лиза.
– Да почему не стоял?! Стоял и не раз. Но решали все на самом высоком уровне и все не как не могли решить. Вот и дорешались. Что не какой пункции не взяли. Столько лет, а пункции не взяли. Бардак, как и везде. Вертикаль власти чертова....
– Ну, зачем вы так. Взяли бы пункцию и все. И ничего сейчас бы у нас не получилось.
– Да может ты и права. Может и права. Поэтому печень наше все. Его печень наше все. Смешно звучит.
– Только вот мне не смешно, – грустно добавила Лиза.
– Значит печень. Нужно взять пункцию печени. Там усело все, что он пил. Там, там следы этого препарата. В крови у него ничего нет. Я сам смотрел несколько анализов. А вот печень. Печень это серьезно! Печень этот как фото-пластина, все задерживает и все фиксирует! Печень, вот его тайное хранилище! Значит он пил. Он, что-то все-таки пил. Я знал. Теперь знают и эти козлы из эф эм бэ. Сикора, сучий потрох, он точно теперь знает, или, по крайней мере, узнает, расшифровав запись.
– Да он еще и не успел. Вряд ли, – Лиза тяжело вздохнула. – А вообще, честно говоря, мне этого человека просто жаль. Он для нас, как кусок мяса с ценной информацией, а ведь он человек в первую очередь. Как вот он узнает правду? Что с ним вообще будет?
– Ну, ты это брось! У нас с тобой другая задача! Он сам виноват раз выпил то, что не надо было пить. Раз попал к нам. Тут как говорится, все от него самого зависит. Ты лучше подумай, как нам с тобой пункцию у него печени взять, ведь если мы возьмете без сознания и официально в палате у него, зафиксируется все, и тогда все поймут, что мы там делали. А вот если…
– Что если?
– А вот если его уговорить, ну например тайно дать нам пункцию и стереть остальной код, того препарата, прочистить печень. То тогда…
– А, как его уговорить? Кто его уговорит? – тревожно спросила Лиза.
Щупп недобро ухмыльнулся и непроизвольно посмотрел на глубокий вырез на груди у помощницы. Та, уловив его взгляд, покачала головой:
– Нет, только не я…
– Ты девочка, ты, ты мой козырь, больше нет никого… или ты или никто. И это история! Ты пойми, от тебя зависит будущее. И не только страны, будущее мира! Ты, ты должна.
Лиза тяжело вздохнула и опустила глаза. Она хотела, что-то ответить, но промолчала. Щупп, довольный, улыбнулся и погладил помощницу по руке.
***
– Светлана! Готовь спецоперацию! Будем объект транспортировать в Москву. Но про это, пока, никто кроме тебя, не должен знать! Никто! – сурово сказал Сикора.
Турнова понимающе кивнула головой, и все же внимательно посмотрев на заведующего четвертым отделением, спросила:
– И Щупп? И главврач не должен знать?
– Я же сказал, никто! А Щупп в первую очередь, вообще ничего знать не должен! И постарайся вообще оградить пациента, от каких либо контактов. Всех! Всех гони в шею. Сама ему уколы ставь, сама утки выноси, что хочешь, делай, но никого не допускай!
Светлана Турнова грустно улыбнулась и, покачав головой, тихо ответила:
– Вы же знаете, Лаврентий Васильевич, это не возможно, да и это опасно, только внимание привлечем. Поэтому…
Сикора сидел за столом в своем кабинете, как падишах на троне. Развалившись, он небрежно крутил в руках шариковую ручку. Смотря за Светланой, он то и дело опускал взгляд на ее стройные ноги. Турнова это чувствовала и, играя, незаметно отдергивала халатик так, что бы ее бедра, как можно больше оголились. Вот и сейчас начав свою речь, она потянула ногой, и ее красивая нога в темном чулке максимально предстала перед взором особиста. Сикора тоже почувствовал, что женщина с ним проводит свои эксперименты, и раздраженно хлопнув ладонью по крышке стола, прикрикнул, глядя Турновой в глаза: