Ярослав Гжендович – В сердце тьмы (страница 53)
– Было бы лучше, скажи Ведающие, чего они от меня хотят. Будь мне известно, что я должен сделать, – я бы просто сделал это. А так они указали мне некое направление – и все. И откуда мне знать, какой выбор верный? Ты сама сказала, что у всякого – вдоволь судеб. И как нам отправиться к тому, что хорошо для кирененцев? Как мне это узнать? Понимание, что от этого зависит будущее всех, мне совсем не помогает. Мне что, прыгнуть в пропасть? Или поцеловать тебя?
– Ну, тут так на так и выйдет, – рассмеялась она. – Уж лучше вылей себе хишмиш на голову. Что ты делал до переворота?
– Был придворным в императорском дворце, – ответил я уклончиво. – Это было так давно, что, кажется, прошли годы. А ты что делала?
Она надолго замолчала.
– У нас был красивый клановый дом среди озер и скал. Семья наша разводила лошадей. Вечерами я играла на синтаре, а всю жизнь провела в конюшне. Мы жили как в Киренене. Была у нас мебель, картины, старые песни и свитки. Всякий занимался своим ремеслом. Мой отец, мать, мои братья. Дядя был кузнецом, мать – ткачихой, отец – бондарем, один брат – рыбаком, а второй учил вольтижировке. В нашем стиле, не по-амитрайски. А какое ремесло знал ты?
– Резьбу. Но я не успел толком выучиться. Во дворце было немало другой работы.
– Знаю. Император был изменником. Жил как амитрай.
Я сцепил зубы. Не думал, что слова Воды настолько меня заденут. Перед глазами моими встал отец в клановой куртке, с ножом у бока, поющий нам сказки внутри совершенно кирененского павильона Облачных Палат. Отец в своей мастерской, в фартуке, делающий красивейшие, бьющие без промаха копья.
Я сосчитал удары сердца. Расслабил мышцы, но чувствовал, как у меня дрожат руки.
Отпил глоток вина.
– Император не был изменником, – сказал я чуть дрожащим голосом, хотя медленно и спокойно. – Если бы не его род, который ты называешь предательским, от кирененцев не осталось бы и следа. Никто бы не знал языка. Были бы мы тогда безымянными невольниками из низших каст или мясом для Подземной Матери!
Я замолчал, потому что понял, что кричу.
– Не говори так больше в моем присутствии, потому что я тебя убью, – начал я снова шепотом. – Особенно если ты считаешь себя воительницей и приняла военное
– Я услышала, что ты сказал, – ответила она гневно, а потом установилась тишина.
Она молчала. Я тоже. Опорожнил чару и смотрел на огонек светильника.
Я успокоился. Мой гнев вспыхнул и погас, словно огонь, пожирающий соломенное чучелко. Я испытывал лишь жалость и чувство несправедливости. Остатки гнева тлели где-то внутри.
Внезапно Вода протянула руку и легко прикоснулась к моему плечу.
– Прошу прощения, – прошептала она.
– Легко бросаться обвинениями, если не знаешь всего. То время миновало, и все погибли. Остались лишь пепел и память. Нет уже ни моего дворца, ни твоего дома.
Она опустила голову.
– Мы построим новые дома. Найдем место, которое будет далеко от амитраев и их безумной Праматери. Такое, которое сумеем защитить. И поставим там новые дома, засадим поля и наплодим детей. Призовем своих надаку. Ты увидишь. Киренен возродится по-настоящему.
– Я, наверное, не увижу, – ответил я. – Пойду своей дорогой в неизвестность. Я ведь Носитель Судьбы, помнишь?
– Когда ты должен уходить?
– Скоро. Не знаю пока, когда именно. Когда мой товарищ сумеет идти дальше.
Я потянулся за кувшином и подал ей чарку. Она, поколебавшись, взяла, покрутила ее в пальцах.
– Некогда я полагала, что сделаю так в день моей свадьбы. Пальмовое вино из одной чарки, две лучины, зажженные от одной лампы, его нож в моих ножнах, мой нож – в его. Две руки, связанные священным шарфом с молитвой к Создателю, а потом совместный проход по мосту на Остров Любовников. Плечом к плечу с тем, с кем я хотела бы странствовать вместе. А теперь – все сгорело. Подземная Мать вернулась. Все должно истечь кровью во славу ее, а потом – сделаться одним.
– Киренен вернется, – прошептал я. – Ты сама говорила. Нужно в это верить. А если до этого дойдет, вы отыщете какой-нибудь край, лучше всего – на морском берегу, где есть скалы и деревья, что сильнее штормов, те, что гнутся, но не ломаются. Вы построите там клановые дома, селения и храмы Создателя. Пропоете песнь о Камарассу и в первый день весны станете пускать воздушных змеев. Тогда ты найдешь того, с кем перейдешь через мост. И если так случится, подумай обо мне. Потому что это будет означать, что я нашел проклятую линию судьбы и чем-то помог вам. Я хотел бы верить, что так и будет. Что бы меня ни ждало – решу, что все происходит затем, чтобы ты связала с кем-то свои руки шарфом и обменялась ножами. И мне станет легче. Судьба одного спасенного человека – конкретная цель. Нечто, что я сумею себе представить.
– Ты сам сказал, что только безумец захотел бы со мной жить, – ответила она, пряча лицо от света лампы и скрываясь в тени.
– Война рождает безумцев, – уверил я ее. – Найдешь кого-то, Вода, дочь Ткачихи.
Она подала мне чарку.
Я выпил – и это и правда было словно поцелуй.
– Если когда-нибудь так случится, я подумаю о тебе. Пусть уж, – прошептала она.
Я долил вина и отдал ей чарку.
– Здесь такая тишина, – сказала она. – Словно нет войны. Далеко. Не слышно гудения пламени, сигнальных барабанов, рогов загонщиков, криков или призывов с Красных Башен. Ничего. Лишь птицы и ветер. Но мы скоро отсюда уйдем. Когда раненые слегка придут в себя. Снова начнется марш, стычки и битвы. Они нас найдут. Не станут отдыхать, пока не найдут.
– Есть лишь сейчас, – ответил я. – То, что было, исчезло. Осталась только память. Завтра еще не пришло, оно закрыто. Будь тем, что осталось на расстоянии руки. Так, чтобы помнить потом каждую минуту. Кто знает, много ли их у нас осталось.
Она выпила глоток, а когда отдавала мне чарку, наши ладони в темноте встретились.
– Да, – ответила она. – Есть лишь сейчас…
А потом, когда я проводил ее к куполу, чувствовал сквозь тонкое полотно куртки, как грохочет ее сердце. А может, это было мое сердце?
– Как ты мог такое со мной сделать? – прошептала она намного позже, в темноте. Мы все еще оставались тесно переплетены, мокрые от пота, хотя ночь была прохладной.
– Я хотел, чтобы ты меня запомнила.
– Я бы и так тебя запомнила. Однажды ты дрался со мной – и победил. А потом любил меня – и победил снова. А должен быть несмелым и неловким. Это должно было остаться милым, но необязательным воспоминанием. Ты не имел права делать так, чтобы я пережила нечто подобное.
– Это как игра на синтаре, – сказал я. – Ты играешь на мне, а я – на тебе.
– Он звался Крюк, сын Бондаря. Я любила его, потому что он был первым настоящим кирененцем, которого я повстречала.
– А твоя семья?
– Ох, да хватит. Я обманула. Мои родители были предателями. Мать – кирененка, но ненавидела наш народ и обычаи. Служила Праматери, сколько я себя помню. Мне несколько лет пришлось жить с ней в Доме Женщин в Красной Башне. Отец – имперский чиновник и даже не знал своего настоящего имени. Использовал только амитрайское. Я узнала, кто я такая, когда мне было десять. А когда мне исполнилось четырнадцать, то и дня не проходило без того, чтобы я не ссорилась с матерью. Она хотела сделать из меня верующую в Праматерь, а я хотела стать кирененкой. Наконец в шестнадцать я уехала к дяде, в деревню. Дядя был честным кирененцем. Отковал мне нож и научил всему. Тетка обучила меня знакам и женским делам. Это тетка была ткачихой, не моя мать. Там же я повстречала Крюка. Он жил недалеко, был охотником и однажды мы случайно встретились в лесу под цветущими сливами. Я была уверена, что мы поженимся, хотя ему было почти двадцать пять. Но когда вернулась Праматерь, напали на наши дома. Парни из окрестных кишлаков. Я была тогда беременна, но потом у меня случился выкидыш. А Крюка забрали в башню, как и моего дядю с тетей. Только меня отвели в Дом Женщин, и я поняла, что все из-за моей матери.
Установилась тишина. Тишина и влажная, соленая тьма.
– Это миновало, – прошептал я. – Есть лишь сейчас, помнишь? Украденное время, когда нет войны. Только ты и я. Краткий миг, не принадлежащий ни войне, ни Праматери.
– Да, – ответила она. – Есть только сейчас…
И было только «сейчас».
Очень долго.
Такой кошмар был у меня лишь однажды, в ту ночь во время суши, когда в мою комнату проник убийца. В ту ночь, когда погибла Ириса.
Тогда я видел близящуюся пророчицу, скрытую под плащом, сотканным из пламени. На этот раз мне привиделись окрестности лагеря. Как если бы я был шакалом, что бежит болотистой равниной со скрюченными, черными кустами, обвешанными водорослями, среди смрада высохшего ила и падали. Вокруг вместо темно-синего мрака ночи был ржавый полумрак, словно вдали рдели угли сожженного селения – или словно лун было десять, а не две, и все кровоточили.
Я вознесся над растрескавшейся грязью, парил над ней, словно ночная птица, видел тропу, что светилась, словно посыпанная фосфорным порошком. Легкий проблеск, наполняющий две линии, которыми некогда катились колеса повозки, пылинки, оседающие на мертвых ветвях и взлетающие в воздух. Светящаяся дорожка, ведшая откосами к странной, гладкой горе – к двум срубленным конусам, одном на другом, покрытым белыми округлыми строениями, точно колонией луговых грибов. Все залито слабым рыжим светом под кровавым небом.