Ярослав Гжендович – Носитель судьбы (страница 33)
Тот человек выслушал все это, но мне не удалось прочесть по его лицу, что он думает. Но в тот день я посеял первое зерно. И не имел понятия, прорастет ли оно.
Чем темнее и короче становились дни, тем реже выпускали нас за частокол. Казалось, Люди-Медведи боятся тьмы. Порой появлялся странный густой туман, что тек полосами по долине, и тогда все поспешно поднимались на валы, бросая свои занятия, принимались трубить в трубы. Потом зажигали все лампы и закладывали засовами двери. Нечто приходило вместе с холодной тьмой, что-то, на что они даже не желали смотреть, – и я не знал, чем оно было. Порой ночами из-за частокола доносились странные звуки, от которых по спинам проходила дрожь. Те рабы, что жили здесь дольше, говорили, что недавно, может, год или два тому, проснулось истинное зло, обитающее в урочищах, и оттуда начали выходить чудовища. Другие высмеивали рассказывающих это, но я помнил упыря ройхо, который еще недавно преследовал меня, и проходила по мне дрожь.
Это тогда исчез один из братьев Смильдрун.
Туман возник посреди темного, мрачного дня, и Смильдрульф – так его звали – не успел вернуться с охоты. Ночью он пришел под ворота, отчаянно колотил в них, было слышно его крик, но никто не прикоснулся к запорам, никто даже не взглянул в ту сторону. Когда утром отворили ворота, его нашли мертвым. На теле его не было никаких ран, ни одна кость его не была сломана, но был он мертв. Голова была вывернута назад, вместо рук из плеч росли ноги, а из бедер – руки. Никто их не отрубал и не пришивал к другому месту, как и не сворачивали ему шею. Выглядел он, словно так и родился. Совершенно белые глаза его были открыты. Люди-Медведи не насыпали Смильдрульфу погребальный костер, как тут поступают с покойниками, не отослали его к своему богу, но вместо этого проткнули тремя копьями и отнесли на болото в дальней части долины, где приказали нам вырубить лунку кирками, до черной воды и грязи, которая еще не замерзла. Там ему отрубили голову и все конечности, сложили те в нормальном порядке и прикололи к телу дротиками, а потом втолкнули в жидкую грязь. Потом мы поспешно вернулись под защиту частокола, трижды перейдя подмерзший по краям поток. Люди Медведи несколько дней пили, но не в честь погибшего, а со страха. Никогда после не вспоминали имени покойного.
Я тогда не видел никакого ройхо, хотя порой замечал краем глаза какое-то движение, находил странные следы на снегу. Собственными глазами я видел, что случилось со Смильдрульфом, и после не мог себе этого объяснить иначе: это сделало одно из имен богов.
Но мне все еще не удалось сдвинуться с места. Мы были рабами, что ничего не значили. Когда мы не доставляли проблем, нас просто не видели. Когда что-то в нас не нравилось – карали. Я должен был это изменить.
«Холодный туман», как они его называли, обладал одной хорошей чертой: он выгонял животных из лесных и горных логов, как оно бывает во время пожара. Порой удавалось на них поохотиться, и скоро коптильни подворья трещали по швам.
Таким-то образом в нашу долину прибыл табун диких лошадей.
На рассвете их высмотрел стражник с башни над воротами. Сразу же загудели рога, сзывая воинов, а у меня замерло сердце, поскольку был я уверен, что снова кто-то сбежал, пусть нынче и зима, и что мне снова придется смотреть на казнь. На один миг я полагал, что сбежал Бенкей, но тут он вышел из уборной, чтобы спросить, что происходит.
Табун вошел в долину через верхний перевал, тот самый, которым сюда попали мы, и, по сути, оказался в плену. Долина выглядела как большое корыто, ограниченное по сторонам горными хребтами. На склонах располагался лес, горные поля и луга. Из нее можно было выйти через второй перевал, называемый «нижним», с порогами, по которым падал поток, но дорога здесь, хотя и не такая крутая, как на «верхнем» перевале, была узкой, скалистой и слабо подходила для паникующих диких лошадей.
Когда табун высмотрели, он пасся на лугах далеко по другой стороне ручья, едва видимый, у подножья гор, но у стражника оказалось прекрасное зрение. Тотчас послали всадников на другой конец долины, на обеих перевалах встали селяне с веревками, трубами и барабанами, а то и с котлами и сковородами, чтобы отгонять табун, если бы тот решил уйти за перевал. Нам также приказали выйти за частокол, в результате все бегали, седлали лошадей, готовили арканы, а метающаяся вокруг Смильдрун раздавала пинки и тычки, чем только усиливала царящий беспорядок. Я смотрел на замешательство вокруг и решил, что они – люди, слишком верящие в собственную силу, а потому их легко застать врасплох. Знание такое могло мне однажды пригодиться.
В тот день решено было, что мы обойдемся без еды, и вскоре мы брели по снегу вместе со всадниками, пытающимися загнать табун туда, где можно было бы переловить лошадей арканами. Но долина была слишком велика, и, кроме того, что мы гонялись по ней до изнеможения, мы мало чего добились.
Табун насчитывал двадцать три скакуна. Это были очень красивые животные, куда больше наших, все полосатой, коричнево-пегой масти, но жеребец, который их вел, был совершенно золотым. Выглядел как создание из сказки, с закрученными назад рогами, с серповидными отростками на них, с широкой грудью, горбоносой мордой и выгнутой, как у орла, шеей. Когда он разгонялся, ведя за собой табун, я чувствовал, как дрожит земля. Мы все, кто загонял коней пешком, только бессмысленно бегали с места на место. Братья и кузены Смильдрун, как и сама она, безрезультатно пытались захватить табун, который гнал, постоянно придерживаясь продолговатого строя, и изменял направление лучше вышколенных лошадей тяжелой кавалерии.
Бенкей все время хихикал, глядя на усилия людей, и нам везло, что никто не обращал на нас внимания.
– Ты только посмотри на них, – ржал он. – Они все время их пугают! Смотри… Смотри на этого глупого козла Смильурфа! Он гонится за жеребцом! Поверить не могу… Сейчас заступит им дорогу и попытается поймать коня арканом!
Огромный вожак табуна уклонился от аркана, что мелькнул над его головой, но зацепил только один рог. Жеребец дернул головой, и Смильурф полетел через голову своего коня, перепугано крича. Дикий конь развернулся на передних копытах и ударил задними ногами, повалив скакуна Смильурфа на бок, попав по самому всаднику, пока тот летел в воздухе. Огромный, бородатый кузен Смильдрун покатился по земле совершенно бессильно, и мне казалось, что он уже не поднимется.
Еще один всадник, длинноволосый юноша по имени Смюлле, несся вдоль табуна, издавая дикие боевые вопли и вертя над головой арканом. Гнали они вдоль ручья, в том месте, где берег и правда был достаточно высоким, в рост человека по меньшей мере, но Смюлле не отводил взгляда от жеребца, готовясь к броску, и не глядел, куда несется. Табун же тем временем шаг за шагом отжимал его ближе к скалистому берегу потока, несясь все быстрее. Когда он заорал и метнул аркан, кони повернули, а он свалился прямо на скалы и в ледяное крошево.
Бенкей смеялся так, что ему пришлось прилечь на землю.
– Ох, дайте же мне пива и бакхуна, – выдавил наконец. – Хочу сесть и смотреть на все это! Я не веселился так с того времени, как в дырку моей тетки наползли муравьи.
– Они что-то делают неверно? – спросил я, хотя то, что дела у них идут неважнецки, было видно невооруженным взглядом. – Ты бы сделал иначе?
– Ох, жаль, что лежит снег… – смеялся он. – Потому что они могли бы еще и траву поджечь!.. Не могу!.. А теперь… – он указал пальцем, – смотри… Травят их собаками… Не могу… О, боги…
И правда. Люди-Медведи снова попытались загнать лошадей в место, где с одной стороны вставали скалы, а с другой – стена густого леса и склон горы. Круг пеших невольников, орущих и лупящих палицами в железные котлы, всадников и людей, удерживающих на цепях рвущихся гончих, похожих на косматых горных волков, отрезал им путь. Мы шли вместе с толпой, крича, барабаня и свистя. Более же всех шумел Бенкей.
– Да! Бегите, братья! – вопил он по-амитрайски, на своем степном наречии окрестностей Саурагара. – Идут волки! Нужно защищать жеребят! Стопчите их всех! Раздерите клыками! Напейтесь их кровью!
Табун попытался вырваться из мешка и понес вдоль леса, и тогда Люди-Медведи спустили гончих, чтобы те отрезали лошадям дорогу. И когда кони принялись носиться по кругу, раздались крики радости. Меня удивило лишь, что Бенкей кричал вместе со всеми.
А потом я понял. Кони бегали по кругу вовсе не потому, что запаниковали и не знали, куда теперь нестись. Табун увидел, что его атаковали рычащие и воющие собаки.
И превратились в твердыню.
Внутри стояла сбитая в круг группа жеребят и старых кобыл, развернувшихся головами внутрь, вокруг них бегали молодые и сильные кобылицы, во внешнем же кругу – жеребцы. Они все время защищали собранных внутри подвижным кольцом, и вовсе не напуганно. Бежали неспешным галопом, таким, каким предводитель объезжает свои отряды перед битвой. Тогда-то я понял, отчего радуется Бенкей, и остановился.
Первая гончая прыгнула на бегущего скакуна в убийственном, высоком, прыжке, но вожак встал на дыбы и будто неохотно махнул копытами. Раздался испуганный скулеж, на камни брызнула кровь. Следующий конь вытянул шею и сильно щелкнул челюстями, а потом отправил скулящего пса в полет. Еще одна гончая попыталась атаковать ноги – и нарвалась на мощный пинок задними копытами.