Ярослав Гжендович – Носитель судьбы (страница 35)

Назавтра нам приказали вычистить забитый барахлом сарай около конюшни, а потом перенести туда свои вещи – мы даже получили плоский железный таз на ножках, в котором могли разводить огонь, и потому мы вырезали в крыше дымник, чтобы не задохнуться от чада. А еще нас послали к лошадям, и с этого времени мы должны были ими заниматься, кормить, обихаживать и объезжать – так, чтобы к весне их можно было продать. Вдвоем у нас с этим было немало работы, но она оказалась куда легче той, что нам приказывали выполнять обычно, к тому же мы могли проводить целые дни вне городка, лишь под присмотром стражника на частоколе, у которого под рукой были лук и труба – а потому они были спокойны, что мы не сбежим. Впрочем, стало уже настолько холодно, что мы не выжили бы в горах, даже если бы нам удалось сбежать от погони.

Тем временем Бенкей научил меня обихаживать коней так, как делают это степные кочевники, заботиться о них, узнавать, будут ли они хорошими скакунами, лечить, принимать роды, следить за копытами и множеству прочих вещей.

– Ты же, кажется, жил в Саурагаре, – сказал я. – Откуда ты столько знаешь о конях?

– У меня были родственники среди кочевников, – ответил он. – И я провел с ними немало времени. Но потом я отправился искать счастья в городе, где жизнь, казалось, более простая, достойна и интересна. Но правдой оказалось только последнее.

Когда мы носили корм или убирали навоз из ограды, за нами присматривал лишь стражник, но когда мы объезжали лошадей, всегда поблизости находился Смиргальд, поглядывая на нас своими водянистыми глазками. Все совершенно так, как было мне нужно.

Когда сын нашей госпожи крутился поблизости или сидел на ограде, Бенкей делал то, о чем я его просил.

Ездя на огромном жеребце и сидя набок, он то и дело вскакивал ему на спину, перепрыгивал с одной стороны на другую или прятался под конским животом. Когда надевал седло и узду, показывал еще больше фокусов, брал палицу и делал вид, что это лук, показывая, как стрелять назад, с конского бока или над головой.

Смиргальд смотрел на это, вытаращившись, дни напролет – и ему никогда не надоедало. В такие минуты он даже забывал обзывать нас, тыкать острой палочкой, когда мы что-то делаем, пинками разбрасывать наши вещи или метать в нас камешки ременной пращой. Просто смотрел на лошадей.

Когда же появлялась Сверкающая Росой, мы разыгрывали другое представление. Жеребец тогда шалел, вставал дыбом, бил задними копытами, месил воздух и издавал дикое рычание. Каждый видел то, что я ему готовил.

Было понятно, что ребенок станет мечтать о том, чтобы добраться до жеребца, а Смильдрун, у которой он был единственной отрадой, никогда бы ему этого не позволила.

Ограда, в которой мы объезжали лошадей, стояла рядом. Мы построили ее отдельно и по очереди приводили сюда животных, которые должны были привыкать к узде, а потом к попоне и седлу, а в конце – и к ездоку. Но когда нам приходилось отойти, например привезти корм или вывезти навоз, мы всегда заботились о том, чтобы в этой ограде стоял жеребец, одинокий и оседланный – только и ожидая всадника. Мы делали так, лишь когда нас посылали на работу приказом, чтобы никто не мог потом обвинить нас, отчего мы не в ограде.

Я делал это несколько раз, будто ставя садок на реке.

На десятый день я смог наконец, выйдя за врата, опустить на землю корзину, наполненную корнеплодами, и поднять крик.

– Ужас! Добрая Смильдрун! Ужас, – орал я. – Он там, на конь, один! Необъезженном! Не надо на конь! Бедный Смигральд!

Смильдрун испуганно вскрикнула, а потом бегом бросилась к воротам, чтобы увидеть своего сына, беспомощного и скорченного в седле на бешено несущемся вожаке. Они уже перескочили через ручей и делались все меньше, пропадая в снежной пелене. Жеребец мчался вперед, и было понятно, что Люди-Медведи не имеют и шанса догнать его на своих коренастых лошадях.

Но они бросились седлать лошадей, один впереди другого.

Дракониха уже сидела в седле, когда я припал к ее стремени.

– Добрая Смильдрун! – выкрикнул я с отчаянием. – Амитраи спасти маленький Смигральд! Мы уметь догнать! Прошу, славная Смильдрун. Если жеребец въехать в лес, бедный Смигральд упасть на скала! Удариться о ветка! Молю! Мы сами. Много людей – испугать жеребец и бежать еще быстрее!

– Так чего ты еще ждешь, крысеныш? – заорала она испуганно.

Мы оба с Бенкеем помчались к ограде, и никто не задумался, как так вышло, что у нас есть оседланные кони.

– Ты когда-нибудь играл в харбаган? – крикнул Бенкей, когда мы мчались бок о бок, желая перехватить жеребца. К счастью, мальчишка все еще не упал – он судорожно цеплялся за седло и узду и отчаянно орал.

– Нет! – крикнул я в ответ. – Только видел, как кочевники играли во дворце.

– Будет точно так же! Я брошу его тебе, как набитый мех. Ты должен его поймать, иначе нам конец! И мне все еще кажется, что будет лучше, если мы поедем прямо на перевал.

– Я знаю, что делаю, – проорал я в ответ. – Мы не проедем по второй долине, потому что там селения Смильдрун, а даже если проедем, то замерзнем в снегах. Но мы попытаемся, если этот ублюдок упадет раньше, чем мы его догоним!

Жеребец уже несколько подустал и начал замедлять бег, мы же рванули, как ветер. Ледяной воздух врывался нам в глотки, забивая дыхание, и на один миг я почувствовал себя свободным. Идея Бенкея просто помчаться вперед казалась мне исключительно привлекательной. В голове моей еще молнией блеснуло похитить малого, но это не было умной идеей. Ошалевшая от ненависти Смильдрун никогда бы не перестала нас преследовать.

Потом уже был только топот копыт по замерзшей земле и безумный галоп. Мы проскакивали мимо скал, проносились мимо деревьев – и продолжали приближаться.

Бенкей ускорился и поравнялся с жеребцом справа, я же несся рядом со следопытом.

– Давай! – крикнул он и перегнулся в сторону, схватил орущего и пинающегося Смиргальда за ворот и пояс сзади, рывком сдернул его с седла и перебросил через шею собственного коня. Мальчишка продолжал извиваться и пинаться, а потому я был полностью уверен, что он свалится, но Бенкей небрежно пнул его локтем в ухо, и сын Сверкающей Росой обвис.

Он и правда кинул его мне, как мех, но мы ехали рядом, а потому я без проблем подхватил бессознательного толстого мальчишку. Перебросил его через хребет коня, будто пойманное животное, и принялся постепенно сдерживать своего коня, в то время как Бенкей перескочил на спину жеребца.

Я ехал первым, глядя Смильдрун прямо в глаза. Она сползла с седла: бессильно, как тот, кто совершенно измучен, а потом упала на колени. Ухватила горсть снега и втерла его себе в лицо, видя, как я подъезжаю с мальчишкой, свисающим с лошади.

Выглядела она жутко, как демон. С лицом, пурпурным в одном месте и белым, словно снег, в другом, а волосы ее вставали над головой, как туча пламени. Из глаз Драконихи лились слезы, с носа у нее капало, как и с искривленных губ. Снег таял на лице и смешивался со слюной.

Я остановил коня, стянул мальчишку и взял его на руки.

– Жив, – сказал. – Мало удариться. Не быть ему ничего, прекрасная Смильдрун.

– И что это нам дало? – спросил Бенкей, когда мы сидели в нашем сарае, глядя в железный очаг, в котором рдели угли и лениво прогорало полено. Снаружи кружил ледяной ветер, воя в дымнике и сея снегом. Наши меховые куртки и шапки сохли, подвешенные на палках под потолком, а в сарае, который мы законопатили глиной и мхом, было довольно тепло.

– Пока – почти целого печеного карпа, – начал я перечислять. – Кувшин пива и две лепешки. Кусок сушеного сыра, лук и котелок супа. Корзину торфа и охапку дров. Это для начала. А еще нам дали множество вещей невидимых. Нам дали новые возможности.

– Но мы не стали и на шаг ближе к открытым пространствам, – заявил он, старательно обгрызая кость.

– На открытых пространствах мы бы сейчас помирали от холода, корчась под скалами или под поваленным деревом. Безоружные и голодные. Не могли бы развести огонь, а лишь прислушивались бы к завываниям вьюги, без уверенности, не крики ли это преследователей или голодных ройхо. Уважаемый Н’Деле был прав. Бегство сейчас ничего бы нам не дало. Мы сбежим, Бенкей. Когда вернется солнце, снега растают и вновь зазеленеет трава. И нужно, чтобы к тому времени мы были сыты и полны сил. Чтобы нам не приходилось бояться всякого дня. До того как мы помогли загнать табун, мы были загнаны в угол, без возможности сделать ход в этой игре. Теперь с каждым днем мы становимся все важнее для сладкой Смильдрун.

– Я бы очень хотел убить эту стерву перед нашим уходом, – процедил он. – Я обещал это Харульфу и Снакальди. И еще хочу увидеть, как гаснут змеиные глазки этого амитрая.

– Возможно, так и будет, – сказал я. – Хотя бегство все же важнее.

– Я бы охотно достал из тайника нож, – сказал он, осматривая короткий толстый кусок кости, который выловил из супа и из которого высосал мозг. – Из этой кости я бы легко мог сделать флейту. Для людей в нашем положении, без свободы, бакхуна, женщин и доброго пива со специями единственным утешением может стать тоскливая музыка.

– Они быстро заинтересовались бы, как ты ее вырезал, – ответил я. – Никто не поверит, что ты выточил ее куском камня.

– Да я знаю, – проворчал он и бросил кость в костер, а потом замер на миг и нахмурился. – Кто-то сюда идет. И что за люди, которым охота надоедать другим ночью в такую погоду? Ведь им никто за такое не заплатит.