Ярослав Гжендович – Ночной Странник (страница 35)
У них есть добытая где-то горсть золота, они все еще видят небо над головой и чувствуют вкус пива. Теперь весь адреналин, который они жрали, которым дышали и которым их тошнило все месяцы экспедиций, горит у них в венах и парит со лбов.
Я бы тоже орал.
Но от них я ничего не узнаю.
Мой сосед наваливается на меня теплой тяжестью. Я придерживаю его за кафтан на спине и осторожно укладываю лицом на стол между рыбьих костей. Я не ищу ссоры.
Я совсем не хочу, чтобы меня утопили с огненными угрями.
Расспрашивать нужно местных. Они сидят за отдельными столами, с мечами на поясах, молчаливые и какие-то мрачные. Поглядывают на орущих моряков исподлобья. Но не с неприязнью, а испытующе. Не хотят стать очередным разоренным городом, потому не пускают чужаков с оружием, а сами постоянно держат под рукой мечи и топоры.
Я прислушиваюсь.
Это непросто при том шуме, который здесь царит. Нужно отфильтровать писклявую музыку, несколько сотен случайных разговоров, которыми кипит площадь. Я умею вылавливать из гама одиночные фразы, почти как направленный микрофон. Концентрируюсь на словах-ключах: «чужеземцы», «чужаки», «Акен», но и «война богов», «слепые», «рыбьи глаза», «Делатель», «песни богов», «два года назад».
Слушаю.
«Не знаю, к чему возвращаюсь. Отец был уже стар, может и умер, но тогда брат примет все наследство, а мне ничего не оставит. Может оказаться так, что придется идти на свое, только не знаю, куда…»
Нет.
«Я уже больше не поплыву. Делается все горячее. Приходится плыть все дальше, а времена все хуже. Некогда, при сыновьях Кричащего Топора, раз поплыл на дело – и мог поставить двор. А теперь… За горсть серебра рисковать шеей…»
Нет.
«Первый и последний раз плыву с Черным Лисом. Худшая штука – такой стирсмен, у которого нет счастья. Говорю, он оскорбил богов, плывя с женщинами. Деющих возил… Из этого лишь ссоры на корабле, как не жалятся, так бьются, к чему бы такой поход…»
Нет.
«Три вола пятнистых, восемь шеклей серебра, а к тому же двенадцать фунтов воска, по две и восьмушку дубовый бочонок, таких четвертьквартовых, где-то две повозки и…»
Нет.
«А он всаживает руку под юбку и орет: „У нее кинжал“!»
Нет.
«Пара железных котелков, кольчугу дешевую и порванную, какой-то лук, такой, что аж жалость брала, горстка четок – и ничего больше. Вот такая добыча. А бились три дня…»
Нет.
«Не спорю, он смел. Но теперь уже не так: что, если кому дома скучно, он отправляется в мир и только там находит золото для пояса или железо для брюха. Нынче война богов, даже в собственном доме не ведаешь, доживешь ли до вечера. Так вот оно сделалось… Так случилось и с твоим дядюшкой».
Сейчас.
Это уже чуть интереснее.
Это один из местных, но разговаривает с моряком. Местный – среднего возраста, а моряк молод и слегка презрителен. Одет богато, длинные волосы связал на затылке ремешком в конский хвост и заплел в косицу, напоминающую палку. Судя по амулетам, оковке ножа и мастерским вышивкам, обрамляющим богатый зеленый плащ, – знатный. Все у него изукрашено, даже мягкие кожаные сапоги. Ношеные, но наивысшего качества.
Пьют за его деньги. Странные квадратные монеты с отверстием, наверняка кебирийские. Старик – наверняка кто-то из его родственников и должен сказать ему что-то печальное, а молодой это чувствует.
– Я думаю, это был просто Песенник, но хороший, – продолжает местный. – Такой, каких уже годы здесь не видывали. Твой дядюшка был слишком горд. Самый богатый, самый сильный, у него был наибольший двор во всей Змеиной Глотке… Когда человек хвастается богатством, в конце концов его заметят боги – и готово несчастье…
– Я знал дядюшку, Адральф, – цедит молодой.
Похоже, хочет, чтобы все закончилось побыстрее.
– Песенник хотел у него погостить, а дядя приказал ему ступать прочь. Трудно такому удивляться. Тот вошел к богатейшему властителю в окрестностях и обратился к нему, словно к рабу: «Я стану здесь спать и есть. Давай пива». Твой дядя приказал его вышвырнуть, а сам схватился за топор. Тот повернулся без слова и вышел в ворота. Моя старуха говорит, что проклял двор одним словом. Просто поднял руку – и все случилось. Люди делают вид, что его не замечают. Даже подходить туда боятся.
– Так жив мой дядька или нет? Его тот чужак убил? А моя тетя? А дети? А их люди?
Мужчина растерянно почесывается под ермолкой:
– Трудно сказать. Может, и живы, но хорошо бы им тогда умереть. Лучше тебе самому увидеть.
Я допиваю пиво и вешаю рог на пояс. Мой хозяин, Горячий Камень, тоже вспоминал об этом. О ком-то по имени Скифанар Деревянный Плащ, который напросился на проблемы, не приняв странника.
Местный, которого я выбираю в качестве информатора, стоит, опершись о прилавок, с шерстяными попонами и с большими пальцами, заложенными за пояс; глядит на «волчий корабль», что как раз входит в порт, галсуя на похожем на веер фоке.
– Добрый человек, жил ли здесь когда-то хозяин, звавшийся Деревянным Плащом?
Тот плюет сквозь зубы и не сводит глаз с корабля.
– Рассудительный человек такими делами не интересуется. Хочешь потешить глаза бедой проклятого человека? Хочешь увидать Двор Железных Терний? Надобно идти вверх, на склон. До места, где растут сливы и стоит самый красивый резной двор, какой ты в жизни своей видывал. Там, откуда видны весь залив и море. На взгорье. Там, куда никто не ходит и где даже дорога прогнила. Тропой глупцов.
Стало быть, я иду тропой глупцов. Вверх, между стен, выстроенных из балок четырехугольных домов. Некоторые довольно стары, а в некоторых ремонтировали и меняли отдельные балки, которые теперь выглядят как заплаты молодого светлого дерева. Но почти все идентичны. И те, что казались многолетними, и те, что поставлены недавно. Никакого прогресса, никакого желания что-нибудь улучшить, никаких попыток использовать новые материалы. Я начинаю сомневаться, опознаю ли тот «наибольший двор» в городе. Единственная разница – в размерах, а кроме того, это убожество крыто гонтом или соломой, те, что побогаче, – кусками дерева. На оконницах домов побогаче – больше орнамента. И только.
То же касается и кораблей. Они почти близнецы, словно изготовленные на конвейере. В целом – не такие уж и примитивные. С низкой посадкой, стабилизированные подвижными рулями, что ближе к берегу маятниками поднимались на борт. Одинаковая парусная оснастка, одинаковые кормовые надстройки, одинаковые катапульты в носовой части, приспособленные для метания копий. И одинаковый затес на правом носовом релинге чуть пониже бушприта. Повторенный с бессмысленной подробностью в каждом корабле. Словно класс регаты. Почему? Ведь каждое изобретение – это преимущество над противником, большая скорость и маневренность. Шанс на победу или сохранение жизни.
И те дома, и корабли, и подвижные рули не были придуманы недавно. Это довольно смелые изобретения, они прошли долгую эволюцию. Должно быть, хорошо выполняют свои функции, но, похоже, в этой форме используются уже несколько сотен лет.
Выглядит так, будто техническая мысль развивалась до какого-то момента, пока кто-то не произнес: «Стоп». И все остановилось.
Напоминает мне это средневековую Японию. Такие консервативные культуры существовали, но не до такой степени, чтобы воспроизводить щербину на борту каждого корабля.
Я вижу купу деревьев на вершине холма и крыши поместья. Дом как дом, но и правда поставлен он в месте, из которого открывается наилучший вид. Видно отсюда и край обрыва, а за ним море, видно и порт, и город внизу. Городской вал тянется в сотне метров отсюда до самого склона, но здесь он ниже и более запущенный, чем внизу.
Когда-то здесь было больше домов, но теперь они заброшены. На самом берегу стоят остатки круглой конструкции: от нее остались лишь каменные обломки, вырастающие по кругу, словно дольмены. Старый храм?
Я встаю перед прогнившими воротами, которые закрывают фронтальную стену.
Некоторые балки полностью истлели, крыша над створками с одной стороны перекосилась, сквозь щели виден заросший кустами двор. Вдоль стен вьются жесткие черные лозы, похожие на плющ. Они обильно затянули все стены, влезли на крышу, лежат на камнях подворья.
Я зря теряю тут время.
Вхожу на мостик, переброшенный через обводной ров, что ведет к воротам. Старые гнилые балки поскрипывают под ногами.
– Прочь! – крик.
Знакомый каркающий голос.
Мой ворон.
Бьет крылами, вися на месте над подворьем, как чайка, сражающаяся со штормовым ветром.
А потом пикирует прямо на меня. Словно ястреб, увидавший кролика.
Он большой, на глаз весит килограммов семь: у него клюв размером с ледоруб и когти с мои пальцы.
Когда такая птичка летит кому-то прямо в голову, это производит впечатление.
Драккайнен непроизвольно присел и вскинул руку, желая заслонить лицо и соскочить с мостка, когда пикирующий, словно камень, ворон ударил крыльями и, крутанувшись на месте, снова выстрелил вверх.
Откуда-то неподалеку до Странника донесся странный металлический звук и грохот – словно от раскручивающейся цепи.
Плющ начал двигаться.
Это напоминало гнездо внезапно проснувшихся змей.
Отростки двигались с мягким шумом, вились по стенам, из-под крыши выстрелили вверх еще лозы, изгибаясь, словно кончики кнута.
Ворон молотил крыльями, минуя очередные метры, а сразу под ним разворачивался отросток черного плюща. Среди замедленного времени был слышен свист, с каким стебель, листья и тернии резали воздух.