Ярослав Чичерин – Хроники Менталиста 4 (страница 14)

Когда я вошёл, его взгляд скользнул по мне — быстро, оценивающе. Я не мог разобрать выражение его лица с такого расстояния, но что-то в том, как он слегка кивнул, давало понять: он доволен. Его боец вышел. Его инвестиция готова приносить дивиденды.

Откуда-то гремело музыка. Что-то тяжёлое, с мощными басами, которые вибрировали в груди. Прожектора метались по залу, выхватывая лица в толпе. Искажённые предвкушением, блестящие от пота и алкоголя, голодные до развлечения. Кто-то махал руками, кто-то кричал, хотя слов не было слышно за общим рёвом. Запахи смешивались в густой коктейль. Дорогой парфюм, выдержанный коньяк и вино, табачный дым от сигар, что-то жареное, принесённое из ресторана наверху.

Я двинулся по проходу к рингу, чувствуя, как сотни глаз прилипают к моей спине. Лица мелькали по бокам — размытые, неважные. Кто-то кричал моё имя, кто-то протягивал руку, пытаясь дотронуться, словно я был каким-то святым или, наоборот, жертвой перед закланием. Я не реагировал. Просто шёл вперёд, держа спину прямо, а взгляд направленным на ринг.

Маска держалась. Сокол шёл убивать.

Около ринга меня встретил пожилой мужчина в строгом чёрном костюме — распорядитель боёв. Лицо его было знакомым — я видел его на прошлом поединке против Вихря. Тогда он объявлял правила, следил за ходом боя, поднимал руку победителя.

— Сокол, — кивнул он, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться на ринг. — Готов?

Я взял его руку и подтянулся, перебрасывая ногу через нижний канат. Брезент под ногами был жёстким, слегка пружинящим. Я прошёл к своему углу — красному, судя по ленте на стойке — и остановился, держась за канаты.

Отсюда, с ринга, зал выглядел ещё более огромным. Море лиц, поднимающееся вверх, теряющееся в дыму и полумраке под потолком. Прожектора слепили, превращая всё за пределами ринга в размытое пятно света и тени. Я чувствовал себя как на сцене, только вместо аплодисментов меня ждали удары, а вместо цветов — кровь.

Толпа ревела, скандируя что-то неразборчивое. Музыка всё ещё гремела, басы били по барабанным перепонкам. Жара от прожекторов и от сотен тел, плотно набитых в замкнутое пространство, была почти физически ощутимой. Воздух густел с каждой секундой, становясь тяжёлым, спёртым, пропитанным потом и ожиданием.

Я огляделся, ища взглядом Вихря. Его ещё не было. Напротив, у синего угла, стоял пустой стул и пустое пространство. Значит, меня вывели первым. Классический приём — дать публике время разглядеть бойца, покричать, поставить последние ставки. В общем, создать атмосферу.

Мой взгляд снова скользнул по ложам. Никонов всё ещё сидел на своём месте, теперь о чём-то разговаривая с человеком справа от него. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Но я знал, что за этим фасадом скрывается напряжение. Сегодня он рисковал всем. Если я проиграю, он потеряет не только деньги и лицо — он потеряет власть. Корсаков съест его с потрохами, и все эти люди в ложах, все эти подхалимы и приспособленцы переметнутся на сторону победителя быстрее, чем моё безжизненное тело упадет на пол.

Но пока он выглядел уверенным.

А я? Я стоял под прожекторами, чувствуя, как пот начинает выступать на лбу и как сердце слишком быстро колотится в груди. Нашатырь и чай Григория делали своё дело — я был бодрым, сосредоточенным. Но под этим слоем искусственной энергии пряталась усталость, накопленная за бессонную ночь. И страх. Обыкновенный, животный страх перед болью, перед смертью, перед тем, что может пойти не так.

«Держись, Макс. Просто держись. Всё будет хорошо. Всё будет…»

Музыка резко оборвалась.

Тишина упала на зал как тяжёлое одеяло. Сотни людей замолчали разом, и в этой внезапной тишине было что-то жуткое, нечеловеческое. Словно хищник затаился перед прыжком.

Потом, из динамиков, прорезался голос — низкий, гулкий, усиленный до гротескных размеров:

— ЛЕДИ И ДЖЕНТЛЬМЕНЫ!

Прожектора метнулись к центру ринга, где появилась фигура в смокинге — ведущий вечера. Молодой мужчина с зачёсанными назад волосами и широкой улыбкой, которая не достигала глаз. Он держал в руке микрофон и медленно оборачивался, обводя взглядом весь зал.

— Добро пожаловать на событие, которого вы ждали целых три месяца! — его голос гремел, отражаясь от стен. — Сегодня, здесь, в «Морском Дьяволе», вы станете свидетелями поединка, которого не было в нашем городе уже много лет!

Толпа загудела, предвкушение росло как волна перед накатом на берег.

— Бой без правил! Без ограничений! Без пощады! — ведущий делал паузы между фразами, давая словам осесть. — Двое бойцов войдут на этот ринг. Только один сойдёт с него живым!

Рёв. Дикий, восторженный рёв сотен глоток. Кто-то свистел, кто-то стучал ногами по полу, создавая грохот, похожий на раскаты грома.

Ведущий поднял руку, призывая к тишине. Постепенно шум утих, хотя напряжение в воздухе стало ещё плотнее.

— Но прежде чем мы начнём, — продолжил он, и в его голосе появилась торжественность, — позвольте представить вам наших особых гостей этого вечера!

Прожектора метнулись к ложам. Сначала высветили Никонова. Он поднялся со своего кресла, застегнул пиджак и слегка поклонился. Рядом с ним поднялись остальные обитатели ложи. Аплодисменты прокатились по залу — не все хлопали с энтузиазмом, но никто не осмелился промолчать. Никонов принял овацию с видом человека, которому это полагается по праву, затем сел обратно.

— Господин Никонов! — объявил ведущий. — Один из столпов нашего города! Покровитель искусств, джентльмен и ценитель настоящего мужества!

Слова были пустыми, декоративными, но Никонов принимал их как должное. Я видел, как он поднял бокал в ответ на приветствие, как его губы тронула едва заметная улыбка.

И тут я заметил её.

Рядом с Никоновым, в кресле чуть в стороне, сидела Алиса.

Она была в тёмно-зелёном платье, облегающем фигуру, с глубоким вырезом и открытыми плечами. Волосы уложены в сложную причёску, шея украшена изумрудами, которые мерцали в свете прожекторов. Макияж безупречен, поза величественна. Она выглядела как королева, наблюдающая за гладиаторскими боями в древнем Риме.

Но когда наши взгляды встретились — а они встретились, потому что она смотрела прямо на меня — я увидел в её глазах не соблазн, не флирт, не игривость, которую она демонстрировала раньше, а холод.

Чистый, кристаллический холод.

Она смотрела на меня так, будто я был предметом, вещью, которая её разочаровала и больше не представляла интереса. Никакой теплоты, никакого кокетства. Только презрительное безразличие.

Я отказал ей. Отверг. А она не была из тех, кто прощает такое.

Рядом с ней, в следующем кресле, сидела ещё одна женщина — старше, с аристократичными чертами лица и прямой спиной. Я не знал её, но что-то в выражении лица, в том, как она держалась, напоминало Никонова.

Родственница? Сестра? Жена? Да какая, нахрен, разница. Не о том ты сейчас думаешь, Макс. Совсем не о том.

— А теперь, — голос ведущего понизился, став почти интимным, — позвольте представить ещё одного выдающегося гостя…

Прожектора развернулись, осветив противоположную ложу.

И зал взорвался.

Не аплодисментами — чем-то большим. Гул, похожий на рокот морского прибоя, прокатился по рядам. Люди вскакивали с мест, вытягивая шеи, чтобы увидеть. Кто-то кричал, кто-то молчал, но все смотрели туда, куда указывали лучи света.

Ложа Корсакова была ещё более роскошной, чем у Никонова. Бархатные кресла с золотыми подлокотниками, столик из тёмного дерева, на котором стояли хрустальные графины с напитками. И в центре этого великолепия, в кресле, больше похожем на королевский трон, сидел сам Корсаков.

Он был в белом. Полностью в белом — костюм, рубашка, даже галстук. На фоне тёмного зала и дыма он выглядел почти неземным, словно призрак или ангел смерти. Белое всегда было цветом похорон в некоторых культурах. Интересный выбор для человека, который пришёл посмотреть на чью-то смерть.

Корсаков поднялся медленно, с достоинством, которое не нуждалось в спешке. Он выпрямился во весь рост, и я заметил, как свет отражается от его волос, зачёсанных назад, как блестят его глаза, устремлённые прямо на Никонова. Затем он повернулся к залу и поклонился — один раз, кратко, почти небрежно.

Аплодисменты были громче, чем для Никонова. Заметно громче. Я видел, как губы Никонова сжались в тонкую линию, как его пальцы чуть крепче сжали бокал. Он тоже это слышал. И понимал, что значит.

Корсаков был любимцем публики. По крайней мере, сегодня.

— Господин Корсаков! — объявил ведущий, и в его голосе звучало нечто вроде благоговения. — Человек-легенда! Филантроп, меценат, защитник традиций!

Больше пустых слов. Больше лести. Но Корсаков принимал их с такой естественностью, будто ничего другого и не ожидал. Он медленно опустился обратно в кресло, и прожектора задержались на его ложе ещё на мгновение, прежде чем погаснуть.

Ведущий вернулся в центр ринга, его смокинг сиял в ярком свете.

— А теперь, леди и джентльмены, момент, которого вы все ждали! — он растянул паузу, наслаждаясь вниманием. — Наши бойцы!

Музыка грянула снова — тяжёлая, агрессивная, с барабанной дробью, похожей на военный марш. Басы вибрировали в груди, прожектора начали метаться по залу, создавая хаотичные вспышки света.

— В синем углу! — голос ведущего прорезался сквозь музыку. — Человек, который три месяца ждал этого момента! Телекинетик, чемпион прошлых сезонов, мастер своего дела! Встречайте — ВИХРЬ!